– Она умерла от холода? – монотонно переспросил Филипп до сих пор находясь в состоянии потрясения.
– Если бы! – Капитолина отстранилась от окна, лицо её было бледным,... – всё гораздо ужаснее дорогой, я догадываюсь, что ты меня можешь возненавидеть сейчас!... Я узнала об этом не сразу... Спустя пару дней... Недалеко от станции на Вику с ребёнком напали хищники: стая волков.... Ты, ведь помнишь, что в тех краях, где мы раньше жили не редко эти твари появлялись в посёлке... Чтобы возвратиться на железнодорожную станцию: ей пришлось пойти коротким путём: тропой через лесную трущобу, так делали многие, сокращая путь. Но в тот вечер на поезд она не села. Я сразу догадалась, ведь с жертвой о которой трезвонил весь посёлок на утро находился грудной ребёнок, а значит изуродованное тело принадлежало Виктории...
– А, как же отец? – произнёс Филипп полушёпотом, в полном оцепенении от пугающих откровений матери.
– Он ничего не знал! Даже не догадывался! Он действительно был в рабочей командировке. После очередной поездки Валерьян уехал снова по работе, он постоянно мотался в разъездах. Я не собиралась рассказывать ему: ни о том, что Виктория пыталась вернуться, и уж не тем более, что произошло после. Для него Вика жила где-то своей жизнью, ты ведь знаешь сынок, как он обижался на дочь за то, что она пошла поперёк его воле, и ушла из дома. Милиции не удалось опознать её, тело было сильно изуродовано, а я просто молчала... хранила эту ужасную тайну! Не скажу Филипп, что я не терзалась тем, что совершила. Моему поступку нет оправдания, пусти я её в тот вечер в дом: ничего бы не произошло.., но моя ненависть к этой девчонке... Исправить уже, увы ничего невозможно!
Филипп долго молчал. Он был обескуражен подробностями, и находился в терзающих раздумьях, а затем металлическим тоном в голосе спросил:
– Ты скрывала весь этот кошмар столько лет? Но, позволь тебя спросить: почему сейчас решилась открыть правду? Неужели мама, на тебя могли повлиять бредовые откровения отца?!
– Он меня поразил своим видением... Заставил сознаться... Я не посмела говорить ему ложь... Да, и устала уже держать этот камень на сердце!...
Капитолина от раскаяния опустила голову.
* * * *
В тот день, находясь у койки больного, он пришёл в себя, и долго всматривался в глаза супруги, словно пытаясь вспомнить, что за женщина перед ним? Напрасно она переживала: Валерьян находился в здравом уме. Она взяла его холодную ладонь, но он по-прежнему смотрел на неё опустошенным, потерянным взглядом, а затем слабым голосом поведал ей: "как виделся с дочкой, что где-то там: ему было так хорошо. Прежде, он никогда не испытывал более умиротворённого спокойствия, и то блаженство несравнимо ни с чем иным на этом грешном свете, и возвращение обратно, для него было тяжёлым". Не сразу Капитолина поняла, что всё то, о чём Валерьян шептал больными губами с особым трепетом, ничто иное: как состояние пережитого во время клинической смерти, тем временем, как врачи пытались реанимировать его. С придыханием он рассказывал о таких вещах, которые мы живущие посчитали бы бредом, вымыслом. А затем, он огорошил Капитолину:
– Вика мертва, – с трудом, перебирая слова прошептал он, – Капа, ты знала об этом? Моя дочь...Она мертва!... Я видел её там, так ясно, и так естественно: как вижу сейчас тебя...Скажи, что ты непричастна к её смерти?!...
– Валерьян?...я.., – слова комом застревали, и не в силах произнести ни слова она растерялась, и просто слушала.
Его губы шептали то, что он повидал там: в загробном мире. Видения воспринимались, словно сон в который он провалился сквозь пелену забвения:
– Ты прогнала её... Сумерки... Вой...Хищные глаза, со всех сторон, крики, и боль раздирающая плоть... – вот, что я видел, и чувствовал, я испытал то, что испытала дочь, – он зарыдал, Капитолина с испуганными глазами смотрела на супруга, – почему ты не пустила её в дом? Скажи мне, Капа...Почему? – он безнадёжно кричал, на крик в палату ворвалась медсестра, но и она была не в силах успокоить его...
– Ну, прости меня, – Капитолина разрыдалась, горько, отчаянно. Она была напугана, и сломлена. – ... я, очень сожалею, и если бы у меня появилась такая возможность: вернуть время вспять... – только и смогла вымолвить она.
В тот день, Капитолина призналась ему, не тая поведала всю правду. Валерьян закрытыми глазами слушал, его тёмно-синюшные веки из под которых пробивались слёзы, напряжённо пульсировали... Та правда была горькой, и беспощадной, и не оставляла никакой надежды... Никакой...
* * *
Филипп внимательно выслушал мать, она плакала, и никак не могла успокоится, не было и тени сомнения в правдивости её слов. Он знал, мать обладала сильным, волевым характером, слёзы же: проявление слабости. Он искренне сочувствовал. Она была истерзана нестерпимой душевной болью, и глубочайшим раскаянием: