– Я понимаю мама, но это шаг отчаяния, уж очень я хочу ребенка не от постороннего человека, не из детского дома, а от любимого мужчины. Ты же как мать должна меня понять: что, не может женщина любить не своё дитё, так сильно, как свою родную кровинушку? Ну, скажи разве не так?
Веки Антонины задрожали, и лицо приобрело пунцовый оттенок, ей стало не по себе:
– Валечка, ты же знаешь, как я тебя люблю? Я никогда не задумывалась, что ты мне не родная, всегда жила с мыслью, что роднее человечка в моей жизни нет никого,.. и не может быт! Всё ради тебя! Всё для тебя!... И, мыслей таких не было... – Антонина замолчала, и тяжко покачала головой.
– Мамуля, я ни как не хотела тебя обидеть и в мыслях! Я просто стала задумываться, а смогла бы я полюбить родного ребёнка, но от не любимого человека? Способна ли на такое? Или как бы поступила другая женщина, если бы родила от мужчины, которого презирала, ненавидела, и боялась? – от этого разговора Антонина осунулась, и пуще прежнего стала бледнёхонькой, – мам, ты чего? – встревожилась Валя, – на тебе лица нет! Не надо, не переживай ты так за нас. Ты очень взволновалась этим разговором, думаю у нас с Костиком всё будет хорошо!..
– Да я так дочка, – махнула рукой Антонина, – мысли всякие в голову лезут..
* * *
Уж больно скверно, и боязливо признаться свекрови в том предречение, которое Ирина услышала из уст ни кого-нибудь, а самой настоящей ведьмы. Разве ж об этом разговоре пооткровенничаешь? Самой себе страшно признаться в том: что в смерти ее сына, которого Наталья Григорьевна обожала, имеется Иринина вина... Как это вообще возможно? У Ирины никогда не хватит мужество рассказать такие подробности. Нет уж, не посмеет она. И стоит ли вообще доверять словам Ядвиги? Может от того, что ко всем таким вещам Ирина относится с легкой долей скептицизма? Вроде верит во все эти потусторонние вещи, в какой то степени конечно, несомненно они могли иметь место быть, но как-то не особо вериться. Хотя признаться должна самой себе, и вериться то хотя не особо, а всё же слова Ядвиги намертво запали, и страх появился, да и оберег который висит на верёвочке вроде греет душу надеждой.. Человеческое сознание всегда подвержено сомнению, если с тобой это не происходило никогда, и не было опыта, то значит того с большей долей вероятности не может существовать. Но что-то внутри ёкало, как то не спокойно было, и вправду говорят не каждому знать дано все секреты мироздания. А, если так оно и есть: смерть гуляет по Ирининым пятам, караулит, кого бы прихватить кто дорог Ирине. От таких мыслей с ума сойти можно. Но, кое-чем из того разговора с Ядвигой, она поделилась со свекровью, и это конечно же касалось Серёжи.
– Я тоже слышала Ироночка, что вещи умершего человека нельзя хранить дома. Вот, что хочешь со мной делай, а рубашку Сережину оставлю. Не могу я ни отдать кому ни просто избавиться. Память, которая греет душу, – Наталья Григорьевна словно горестно простонала полушепотом, – не смогу, и чтобы там твоя гадалка не предрекала. А вот то, что он думает о вас, это верно она сказала. И если найдешь спутника по жизни, то и тебе хорошо и ему... Да и я Ириночка только радоваться за вас с внучкой буду.
– Так нет у меня никого Наталья Григорьевна, и в мыслях такого.
– Всему свое время. Жизнь тебе надо свою строить, налаживать, и дочка растет. Не можешь ты одна быть.
– Времени прошло очень мало, и не могу я думать помимо кого-то кроме Сережи... Мне сейчас никто не нужен, – Ирине тяжко даже было думать об этом. Наверно, никогда больше она не сможет в сердце пустить другого мужчину. Боль, и тоска никуда не делись они лишь притуплялись, разбавляясь в рутине забот, которые Ирина уделяла родным, и близким: дочке, постоянными мыслями о больном отце, работе, и каждый раз, когда появлялось свободное время, и она оставалась наедине с собой, вновь приходило чувство безысходности, и лишь одна мысль поглощала разум: почему она лишилась любимого человека? Почему именно с ней произошло такое горе?.. И вновь впадала в мучительную тоску.
* * *
В парке, в это раннее утро было немноголюдно. И день задавался чудесный, свежий воздух, пенсионеры блуждающие с тросточками по извилистым дорожкам, и тропам, да спортсмены трусцой.
– Чувствуешь Клава, как природа пробуждается? Просто глаз радуется.
Клавдия Степановна подталкивала коляску, и важный Лютик восседал на коленях Антонины, словно наездник в колеснице. Он боязливо оглядывался по сторонам, и хозяева с собаками наводили на него ужас, прижимая уши, и вдавливаясь в коленки хозяйки кот наблюдал, тараща свои большие глазища.
– Не бойся глупый никому тебя не дам в обиду, – твердила Антонина поглаживая его, – все-таки Клава права я была, и сердце екало, когда Валя собралась в эту самую деревню, – она обернулась, чтобы убедиться расслышала ли соседка ее слова, – Клавдия уже наслышана была этой историей, и ради поддержания разговора сказала: