– Олег?... Так, вон его лачуга, только он бухает поди, его ж увидеть трезвым большая удача, – доложила с некой озабоченностью тётка.
На удачу Громова, Кузьмин оказался дома, и вполне в потребном виде, чтобы хоть как-то отвечать на вопросы. Потрепанный, в дырявых на коленях гетрах, вид говорил сам за себя. Находясь в жутком похмелье после окончания марафона длинною в недельный запой. Было заметно, как незримой кувалдой черти били его по лохматой башке.
– Закурить есть? – небрежно поинтересовался он, глухим прокуренным голосом разглядывая Громова мутными, воспалёнными глазами.
Громов угостил сигареткой, и отдал всю пачку.
– Благодарю-с, – искренне ответил Олег, и одарил улыбкой способной вызвать лишь усмешку: рот на половину был пуст от зубов, другая половина состояла из гнилых, и жёлтых.
– Чем могу быть полезен?! – ёрничал Кузьмин, – гости у меня редко бывают, а уж детективы.
Громова он пригласил в квартиру извинившись за бардак. Впрочем, это было излишне, что-то в этом виде Громов и ожидал увидеть. Квартира была переполнена разным барахлом, и больше напоминала свалку, и жуткий запах соответствовал картине открывшейся взору Громову. В нос бил едкий, неприятный запах. Пустые бутылки занимали большую часть комнаты.
– Я расследую гибель девушек в гостинице десятилетней давности. Вы были охранником в 2000-ом году, и могли быть свидетелем!
– Вон, оно что? – протянул Кузьмин разгадывая Громова, – не обижайся начальник, но без бутылки здесь не обойтись!
– Хорошо, договорились...
– Две, – резко сказал Кузьмин выказывая два с желтизной пальца, – две бутылки...
Громов быстро смотался до сельского магазина, и вернулся. Кузьмин с трясущимися руками схватил бутылки, и одну упрятал под стол, а вторую расторопно распечатал зубами. Налил треть стакана, и опрокинул в себя, выдохнул, и припал к кусочку засохшей не первой свежести вяленой рыбы, втягивая запах, от которой воняло похлещи чем от той помойки, что находилась во дворе аккурат возле развалившегося сарая.
– Так, что ты хотел знать начальник? – наконец спросил он с пьянеющими глазами.
– Скажи Олег, ты припоминаешь тот день, когда девушка выпрыгнула с четвёртого этажа своего номера?
– Всё помню в подробностях. С памятью у меня слава богу всё в порядке. Вот здоровье уже не то, – пожаловался надменно он, – а память у меня отличная. Суицид, как же не помнить! Молодая такая. Красивое лицо. Всё помню. Она жива оставалась, скорая приехала, девчонка жива была, что-то бормотала. Сам понимаешь, что там творилось. Потом менты приезжали, это ж чп второй суицид за месяц.
– Может что-то необычное происходило до того, как девушка сбросилась?
– Да не было ни чего не обычного, – задумчиво ответил Кузьмин, – как всегда, толпы туристов, номера все заняты... А вот после...
– А что было после?
Кузьмин налил ещё треть стакана, и залпом захлестнул, и в этот раз даже не поморщился.
– А как только случилась эта напасть, как ко мне обратился мой управляющий, и попросил об одном одолжении. Уничтожить видео. У нас их установили как неделю. Я и честно говоря не был уверен, что они записывают. Мы только привыкали к новым технологиям безопасности. Если честно, эти происки цивилизации в области новых технологий меня только раздражали. Сейчас и ничего не скроешь: всё могут отследить...
– И ты выполнил? – перебил его громов.
– Нет... Уж очень мне всё это показалось подозрительным. Записи я оставил, а вот Крысину доложил, что уничтожил. Больше он меня на счёт видеозаписи не беспокоил. И, что интересно, милиция заинтересовалась этими записями только через пол месяца, когда девушка умерла в больнице. А изъят их было уже невозможно, чисто по техническим причинам, увы записи автоматом стираются после периода в две недели. Но на руках у меня осталась копия, – хитро прищурился Кузьмин