— Это точно. По-волчьи грызут нас. Обирают до нитки. Да ничего, Бог не выдаст, свинья не съест! — Бригадир каменщиков, тот самый мордвин, который только что побывал в келье у Никона, хлопнул своей шапкой по колену. От нее красный туман поднялся.
После ужина Никон вернулся в свою келью. Ныли руки и ноги. Позвал Епифания. Тот принес корыто теплой воды, вымыл ему ноги, затем надел на них беличьи чулки, заставил прилечь и прикрыл тулупом.
— Ой-ой, волосы у тебя совсем поседели, — бормотал иерей, хлопоча вокруг Патриарха. — Спи, ни о чем не думай, — и оставил его.
От свежести, идущей через открытую дверь, пламя лампадки трепетно дрожало. Никон, стиснув зубы, глухо застонал. Сегодня он чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Русские церкви в бурном водовороте закружились, ударились об каменистые берега. А он, отец отцов, в лесной глуши, куда и медведи редко заходят, Божий храм воздвигает. Раскольники же острые клыки в его душу вонзили. Аввакум из Даурии царю на него доносы пишет, Федосья Морозова ближних бояр против него подняла. В чем его вина? Что хочет святыню из Палестины в Московию перенести? Так от этого величие России только возрастет, и ее паломники не станут бродить по чужим странам.
Вон соловецкий архимандрит Илья новое книгопечатание назвал «мором». Об этом ему написал монах Дионисий, который когда-то на лодке возил его на соловецкую Голгофу.
«Илья тебя, святейший, вором называет, — пишет Дионисий. — Мол, из ризницы нашего монастыря ты украл золотой нагрудный крест и дорогие книги…»
«Поставлю Новый Иерусалим — и снова в Соловках уединюсь. Жди тогда, Илья-праведник, я прощу тебя!» — защемило в груди у Патриарха. Крикнул Епифания и попросил пить.
Иерей принес кувшин кваса.
— Спи, Святейший, завтрашний день тяжелее будет. Начнем колокольню ставить…
«Так Бога снова к кресту прибьют. Прибудет он, а здесь новые пилаты его ждут, — оставшись один, Никон снова окунулся в свои раздумья. — Даже царь такой же, иуда. В последнее время почему-то на меня косо посматривает. Боярами натравлен…» Вспомнился и Богдан Хмельницкий, который уже на том свете. Болезни и заботы его жизнь укоротили. Теперь и верного защитника нет, на Зюзина же надежда плохая.
Спасительный сон до утра так и не пришел к Никону.
Пролетела осень, весна снега растопила, а русские полки всё ещё стоят на одном месте. Какие думы у государя, почему он вперед не двигается? Петр Потемкин, посланный к Финскому заливу, Никону прислал добрую весть: «…Враг отступил, хотя и умеет драться. К Ладоге через Новгород вышли. Зимой — на санях и верхом, весной, когда Волхов освободился ото льдов, сели мы на суда — и до озера. С хлебом и солью нас встречали, показали крепость, куда финны попрятались…»
Ни писем от царя, ни других вестей. Как в воду канул. Думал об этом Никон, ночами не спал. По городам и весям он послал рассыльных, чтобы собирали для войска зерно, лошадей, порох и пушки. Всё это отправлялось на запад. С боярами приходилось драться за каждый мешок муки. Лиходеи, а не защитники Отечества!
Как-то раз Никону сообщили, что поймали шведского пастора-лазутчика. Петухи и третий раз не успели прокричать, как Андресена, языка-католика, ввели в его келью. Пастор его годов, высокий, с крупным приплюснутым носом.
— Как встретили тебя, ненароком, чай, не обидели? — мягко спросил его Никон. С чужестранцами он любил поговорить наедине, без лишнего глаза, а сейчас из Посольского приказа пришлось вызвать толмача.
На вопрос гость оскалился:
— О-о, слез я не лью. Что Бог дает — принимаю. Только не пойму, зачем ты, Патриарх, сердишься? Колодезной воды хотел попить, да не успел, к тебе взяли…
— Воды и в своих морях напьешься. Все океаны бы захватили, да мы их вам не отдадим. Хватит! С помощью Всевышнего великие воды золотом возвращаются, земля плодами одаривает, луга стада откармливают. Помолимся, пастор, за нашу землю, качающую всех нас, как в колыбели.
Дьяк, как умел, перевел никоновские слова. Андресен молчал.
— Давно из Стокгольма? — Никон словно к другу обратился, а не к врагу.
— Недавно. На корабле плыл. Не попал бы в беду, и твою келью не увидел бы…
— Скажи-ка, почему вы так упорно боретесь с нашими полками?
Андресен тяжело вздохнул, словно на груди его лежал мельничный жернов.
— А если б шведы пришли в Россию… Ты, святейший, что бы на это ответил?..
Голос Никона задрожал, когда он с возмущением ответил:
— Вы не за свою землю деретесь, не лги хоть перед ликом Господа!