Никон нагнулся над сундуком и стал перебирать книги. Но, вспомнив о слуге, махнул рукой, не поднимая головы:
— Ступай. До утра ты мне больше не нужен…
Оставшись один, принялся выкладывать книги на стол. Вот «Палея». Здесь напечатаны самые хорошие отрывки из Старого Завета. Владыка перелистал страницы — искал то место, где себя хвалил Иуда и свою силу. Нашел, прочитал шепотом:
— «В юности я отлично бегал, ноги всегда были сильными; много воинов я превратил в рабов, много городов разрушил…».
Никон шептал знакомые слова, а у самого глаза сверкали огнем радости.
— «Поймал дикого козла за ногу, для отца сварил вкуснейшую еду. Отлавливал тех зверей, которые шастали по полям. Ловил диких лошадей и заставлял их работать на себя. Однажды изо рта задушенного мной льва козленка вытащил. Медведя поймал за ноги и выкинул в глубокий овраг, и так делал со всеми зверями, которые набрасывались на меня, разрывал их на куски, как собака…».
Когда Никон впервые прочитал эти восхваляющие записи, он даже опешил. Ему казалось, что все сказанное — о нем, не о судьбе Иуды.
В сундуке лежало ещё одно сокровище — книга, которую писал сам Никон. Вытащил ее и стал перелистывать исписанные крупным почерком листы. Двадцать лет прошло, как начал ее писать. После того дня, который до сих пор царапает его душу. Однажды во время поста он попал на кладбище одного села на берегу Волги. Там он хотел очиститься от грехов. Во время молитвы вдруг услышал за спиной голос жреца Пичая из родного Вильдеманова: «Ты, Никита Минов, — зло, продал богов своего племени!». Обернулся — а сзади никого. Только кусты качаются.
После того случая Никон стал изливать свою душу на бумаге, будто этим оправдывал себя перед родными богами.
Никон взял в руки заветную книгу, сел за стол и при свете свечи прочитал написанное: «Я, рожденный в густом лесу, в эрзянском селе, сын Мины, расстался с женой Авдотьей и отправился искать свое счастье…».
В детстве он, как и Иуда Макковей, был сильным и могучим, но все равно считал себя колыхающейся на ветру травой. Тогда ему некогда было думать о Боге и небесной жизни. Только в последние годы, в Кожеозерском ските, он взял однажды гусиное перо, обмакнул в чернильницу и записал: «Посмотрите, как сделаны солнце и звезды! Ночь — темная, солнце — светом улыбается. И земля стоит на воде. Всевышний, это все Твое! Звери, птицы, рыба, все из Твоего рукава выпущены! Диву даемся: на землю Ты выпустил людей, и каждый — со своим лицом, характером, мечтами. Удивляемся и разнообразным птицам, их бесконечной красоте. Они не живут в одной стране. Они легки, как ветер, и всегда в полете. Через них Ты, Всевышний, хвалишь нашу жизнь…».
Владыке вспомнилось, как соловьи пели в Соловках, хоть жизнь там была горше горького. И сегодня под его окнами сороки летали! От царя, конечно, не они письмо доставили. Им другое под силу — видимо, дождь предвещают. Но и они бесценны, эти божьи пташки.
Никон не сразу заметил, что плачет. Вытирать слезы не спешил, пусть текут без стеснения. Долго он сидел молча, думая о чем-то тяжелом. Наконец передвинул чистую страницу, обмакнул гусиное перо в чернила и начал писать:
«Важнее всего, божьи жители, — голодных не оставляйте! Милостыни раздавайте вдовам и сиротам, усмиряйте сильных, выручайте слабых. Кто обвинен в смерти, того на прямую дорогу выведите, кто в рай стремится, тому и потусторонняя жизнь не будет темной. — Подумал-подумал, перо вновь заходило в его руке: — Мы все уйдем на тот свет, в гробы нас положат, что же перед нашими глазами сейчас стоит — нам предназначено, это нам Бог подарил…».
Никон смотрел на горящую свечу и думал, о чем дальше писать. Кто знает, возможно, эти записи прочитают после его смерти, узнают о нем и подивятся: «Вот какой эрзянин был — о людях думал!». Вдруг ему почудился Анзерский скит, где он провел четыре года, где видел такие несправедливости — словами не выскажешь. Вспомнились его плохие обычаи, и перо его снова заскрипело по бумаге: «Бойтесь вранья и пьянства, блуда с женщинами!». Последние слова не понравились ему, и Никон их так густо зачеркнул, будто по странице сохой прошелся.
Почему-то вспомнил Тикшая, эрзянского парня, который за два года превратился в высокого, крепкого парня и сейчас никак не постригается в монахи. Никон сурово сдвинул брови и вновь стал писать: «У кого нет желания верить в Бога, тот пусть ходит по земле. Земля — колыбель, она качает нас, кормит-поит. Живи, человек, радуйся, переживай, только других не унижай. Унижение — несчастье…».