— Бам-бом, бам-бом! — били церковные колокола, звенели неустанно, всё нутро свое встряхивая. О чем поют они, о чем рассказывают людям? О душевных страданиях? Да какие сейчас страдания, когда весна цветами землю осыпала. Цветут черемуха и верба, шепчутся ветви тополей тонкими губами новорожденной листвы. А уж какой сладкий запах идет от деревьев и трав — такого и в раю не бывает!
— Бам-бом, бам-бом! — били колокола. Пасхальными яйцами кажутся маковки церквей. Синее небо наклонилось над ними, целует их.
Весна в полном разгаре. Четвертого апреля, когда шляющиеся, как бездомные собаки, ветры подули теплом, холодные дожди смыли рыхлый снег в Москву и Яузу. А уж солнышко как грело — щеки обжигало!
Тикшай Инжеватов с управляющим Кочкарем верхом ехали из имения боярина Львова. Осмотрели его — и вновь домой. В пути они останавливались в трех слободах — Лужниках, Непрудном и в Красном селе. Везде видели винные лавки и множество пьющих. Пьяницы, эти двуногие поросята, ругались матом, валялись в грязи, не в силах встать на ноги. Даже видели совсем голого мужика. Видать, на вино обменял свою одежду и давай свой стыд показывать. Срамота!
Тикшай не удержался, захохотал.
В это время пьяный приподнял лохматую голову из грязи. Стоящие вокруг него заржали:
— Вымылся к празднику!
— А ты землю, землю поцелуй!
Пьяный будто приказы выполнял: снова плюхнулся в жидкую грязь.
Тут и Кочкарь не удержался, зло крикнул:
— Вот кто своей пьянкой чертей заставляет плясать!..
Тикшай сразу перестал смеяться.
— Это от духовного блуда, по-другому никак сказать нельзя. Русский человек до тех пор пьет, пока нос свой в землю не засунет. И делают это, как видишь, даже в страстной понедельник, когда из храмов святые свечи выносят!
— А ведь сегодня, действительно, начало страстной недели, — вспомнил Тикшай.
— Давай гони лошадей, боярыня ждет тебя, — сквозь зубы усмехнулся Кочкарь.
По слободским улицам проехали галопом. За ними вдогонку бросались собаки. В конце одной улицы управляющий остановил рысака и сказал:
— На минутку к одному человеку заскочим. Когда-то мы с ним царскую почту возили. Хороший человек!
Неожиданным гостям открыла дверь стройная молодая женщина. Кочкарь чувствовал себя хозяином — в этом тереме, видно, не впервые. Пройдя вперед, обнял красавицу за плечи. Та заулыбалась.
Тикшаю показалось, что эту женщину он где-то встречал. Только где? Да разве к боярыне Львовой мало приходит гостей! Всех не удержишь в голове. Женщин в Москве — пруд пруди, столько в лесу деревьев нет.
— Манюша, Лексей Кириллович чем занимается? — играючи обратился Кочкарь к красотке. Та смотрела на него весело:
— По делам куда-то уехал. И сегодня, видать, не скоро вернется.
«Не к Куракину ли попал, убийце отца?» — мелькнуло в голове у Тикшая. Сердце его так стало биться, словно хотело вырваться из груди. К нему, к кому же ещё… И эту женщину он видел, когда ездил с дядей Кечасом за избитым отцом. В том же платье, только сейчас, как в позапрошлое горькое лето, не было в ее руках букетика цветов, и находится она не у крыльца, а в большом боярском тереме. От злости челюсти у Тикшая сжались, парень не знал, что дальше делать.
— Я на улице подожду! — бросил он Кочкарю, хлопнув дверью так, что окна задрожали.
Только вышел на крыльцо, совсем опешил: перед ним стояли односельчане. Видимо, из конюшни вышли со своими лошадьми. И дядя Чукал оторопел, слова не может вымолвить. Наконец Тикшай спросил своего соседа:
— Когда приехали?
— Позавчера. Боярину крупу привезли. — Помолчал малость, добавил: — Вай, какая земля узкая — по одним тропкам ходим!
Чукал так обрадовался встрече, аж прослезился. Долго беседовали о своем Вильдеманове. Киуш Чавкин слушал их в сторонке. Выходит, хозяин он в отчем доме, муж мачехи… Дядя Прошка у Пуреся Суняйкина живет. О том, как Тикшай попал к боярину Львову, он тоже рассказал Чукалу. А вышло это так. После Вильдеманова вернулся в Москву к Матвею Ивановичу Стрешневу. Того дома не было. Жена сказала: уехал, мол, охранять нашего посла за границу. Месяц прошел, второй — тот всё не возвращается. И ему пришлось наняться рубить дрова Львовым. Кормили его хорошо. Обули-одели, зачем другие места искать? Боярыне Марии Кузьминичне Тикшай понравился. Та с утра до вечера всё глядела бы на него. Так и остался Инжеватов в работниках у Львовых. Правда, потом Стрешнев не раз приглашал его стрельцом в Кремль. Не пошел. Он хорошо понял, какова доля стрельца: иди, куда прикажут, делай, что скажут. Своей воли нет.