— Я генерал Гришин-Алмазов и назначен командовать вооруженными силами, находящимися в Одессе. Потрудитесь исполнять мои приказания.
Почему-то эти люди, никогда в глаза не видавшие такого генерала, почувствовав, очевидно, таинственную силу, которая в нем была, охотно стали ему повиноваться. Он приказал им покинуть «Саратов» и поместиться во французской зоне. Затем в течение недели он подвергнул их под личным своим руководством обыкновенной муштре, и этот недавно еще деморализованный отряд стал готовым для боя.
В это время прибыл долгожданный французский десант с генералом Бориусом во главе. Последний осведомился, с кем борется Добровольческая армия. Ему было сказано, что с большевиками и украинствующими. На этом особенно настаивала переводчица Энно, которая ненавидела украинствующих всеми силами своей души. Бориус сказал:
— Враги моих друзей — мои враги. Когда и как вы думаете приступить к бою? Имейте в виду, что мои люди не будут драться.
На это Гришин-Алмазов ответил, что этого и не требуется.
— А что же вам нужно от меня? — спросил Бориус.
— Нам нужно несколько ваших офицеров, не больше четырех, в качестве свидетелей боя.
— Это я сделаю.
И вот этот подготовленный Гришиным-Алмазовым бой начался. Он сам со своим адъютантом поселился в той же гостинице, в номере, который еще недавно занимала графиня Брасова, морганатическая супруга великого князя Михаила Александровича. Я знал, что бой начался с отрядами большевиков и украинствующими в разных местах Одессы.
Я сидел у себя в номере и Гришина-Алмазова не беспокоил. Но вечером он сам пришел ко мне и сказал:
— Формально мы победили. Однако только ночью решится дело. Если мы выдержим ночь, за завтра я ручаюсь. А пока что пишите приказ номер один.
— От вашего имени?
— Да, от моего имени, на тот случай, если завтра мы уже окончательно победим.
— А что же писать?
— Я человек здесь новый и ничего не знаю. Вы пишите так, как, по вашему мнению, написал бы генерал Деникин. Я считаю, что поступил под его начало, а вас считаю своей «деникинской совестью».
Он ушел, чтобы мне не мешать.
Что написал бы Деникин? Не знаю. Но Деникин был по убеждениям своим либерал. Когда он кончал Академию Генштаба и государь приехал поздравлять окончивших академию офицеров, то Деникина поставили отдельно от других. Опасались, что он скажет царю что-нибудь неподходящее. И потому император к Деникину не подошел. Конечно, он не знал, что этот в чем-то подозреваемый офицер окажется тверже многих других благомыслящих.
Исходя из этого либерализма Деникина, который вполне сходился с моим собственным настроением, я в приказе номер один написал не то, что обычно в таких случаях пишется. Обычно пишется, что запрещается то или иное. А я написал: «Разрешается беспрепятственное хождение по улицам… Разрешаются собрания и митинги в закрытых помещениях… Разрешается свободная торговля… Разрешается выпуск газет без предварительной цензуры…» и так далее в этом роде.
Когда я кончил, пришел Гришин-Алмазов. Прочел то, что я написал.
— Как же это вы пишете, что разрешается свободное хождение по улицам? Это опасно.
— После наступления темноты даже ни одна собака не выйдет на улицу, потому что побоится.
— Но вы еще разрешаете собрания и митинги в закрытых помещениях.
— Это для поддержания духа людей. Никто и так не пойдет, все спрячутся у себя.
— А как же со свободой печати? Они Бог знает что будут писать под псевдонимами, да и редактора будут подставные.
— Это возможно. Но не выгодно дота них. Ведь отменяется только предварительная цензура, но преследование печати за недопустимые статьи, уже вышедшие, останется в силе. Поэтому им выгодно будет, чтобы их писания были одобрены. Выберите грамотных офицеров, которые и будут просматривать в корректурах и, ничего не запрещая, давать им советы. А если все это не поможет и они как-то будут обходить все затруднения, то у вас очень простой выход — конфисковать типографии. И тогда владельцы типографий будут очень строгими цензорами.
Гришин-Алмазов согласился с моими доводами, сказав:
— Хорошо, я подпишу.
Надо сказать, что всего этого не понадобилось. Газеты не явились врагом Гришина-Алмазова и его начинания. Врагами оказались иные. Но об этом позже.
Когда мы покончили с приказом номер один, вошел адъютант Гришина-Алмазова.
— Разрешите доложить, ваше превосходительство.
— Докладывайте.
— Явился такой-то поручик, очень взволнован и настаивает на том, чтобы ваше превосходительство его немедленно приняли.