3
Фрида Тамар довольно долгое время искала Якоба Анфанга, художника, в которого когда-то была влюблена. Однако она никак не могла его найти. Он съехал со студии в Гринвич-Вилледже. Фрида позвонила одному из его коллег, но тот тоже ничего не знал о Якобе Анфанге. Однажды вечером, когда Фрида Тамар вошла в лифт в здании городской библиотеки на перекрестке Сорок второй улицы и Пятой авеню, она неожиданно увидела там Якоба Анфанга. Он выглядел постаревшим. Казалось, он даже стал ниже ростом. Локоны на его висках поседели, глаза сидели глубоко, спрятавшись среди морщин, черный шелковый галстук выдавал в нем художника. Одет он был в пальто из верблюжьей шерсти. Якоб покраснел, увидев Фриду, и раскланялся, приветствуя ее на европейский манер. Фрида Тамар тоже покраснела и на какое-то время лишилась дара речи. Наконец она сказала:
— Вы тоже на второй этаж?
— Нет, на третий.
— Может быть, у вас найдется немного времени?
— Да, конечно. Для вас всегда.
— Может быть, попьем где-нибудь чаю?
Они зашли в ресторан на Пятой авеню. Якоб Анфанг снял свою широкополую шляпу и пальто, и Фрида Тамар заметила, что его лысина стала широкой и круглой, как тарелка. Он был в черном костюме, потертом и не подходящим ему по размеру.
— Я повсюду вас ищу! — сказала Фрида Тамар.
— Вы меня? У вас, кажется, должен быть ребенок? — пробормотал он безо всякой связи и заикаясь.
У Фриды Тамар засияли глаза.
— Я — мать, у меня сын.
— Правда? Поздравляю. Что ж, вы хорошо сделали, хорошо сделали… Поскольку Бог хочет, чтобы род человеческий продолжался, кто-то должен этим заниматься. Ведь сам Бог не может стирать пеленки…
— Как вы можете такое говорить? Он всемогущ!
— Конечно, но Он распределил работу, как это делают американские промышленники. Скажем, Форд.
— Ну и сравнение… Как у вас дела? Я искала вас на вашей прежней квартире, но вы оттуда съехали.
— Я не съехал. Меня просто вышвырнули. И они были правы. За квартиру надо платить.
— Когда это случилось? Где вы теперь живете? Почему вы не давали о себе знать?
— Я живу в меблированной комнате на Семнадцатой улице. Недалеко от Гудзона.
— Если так, то вы наш сосед.
— Что? Мне это даже в голову не приходило.
— Вы перестали писать картины?
— Да, перестал.
Фрида Тамар сделала такое движение, как будто должна была что-то проглотить.
— Могу ли я спросить, чем вы занимаетесь?
— О, я ничего не делаю. Один знакомый нашел мне частные уроки. Две женщины решили стать художницами, и я их обучаю. Научатся ли они чему-нибудь, это другой вопрос.
— Это все?
— Да. Я научился довольствоваться малым. Хозяйка добрая и хорошо ко мне относится. Позволяет держать в холодильнике бутылку молока. Она варит мне рис или кашу. Я сделал портреты ее и ее детей. Вот, пожалуй, и все.
— Это несерьезно.
— Почему нет? Я не голодаю и сплю в постели. Что еще надо человеку?
— Некоторым людям надо очень много.
— Только не мне. А где Анна?
Она принялась рассказывать, что произошло с Анной. Верхняя губа Фриды время от времени дрожала. У нее сжалось горло, и ей пришлось откашляться и высморкаться. Официант принес чаю, но она ждала, пока он остынет. Фриде Тамар вдруг вспомнилось то утро, когда она пришла к Якобу Анфангу и предложила ему на ней жениться, а он отказался. «Как я могла сделать такое? — спрашивала она себя. — При всей своей робости». Ей стало жарко. Тело охватила дрожь, как будто она находилась на борту корабля. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы рассказать, что происходило с Анной, словно трагедия Анны была ее, Фриды Тамар, личным позором. Когда она начала говорить о Грейне и о том, что с ним произошло, глаза Якоба Анфанга сузились. В то же время его взгляд, устремленный в одну точку, смягчился. Казалось, он стыдится того, что пересказывает ему Фрида Тамар.