— Где я?
Никто не ответил. Я спустила ноги с кровати. Пол был покрыт толстым пушистым ковром.
Я подошла к двери, прислушалась. Тишина. Ручка… Нажала. Заперто. Еще бы!
Огляделась снова. Окно. Может, выбраться? Я подбежала к нему, отдернула тяжелую штору.
Сердце упало. Окно было огромным, от пола почти и до потолка. Сад? Парк? Густая зелень, аккуратные дорожки, какие-то скульптуры вдалеке. Красиво. Безлюдно. И… решетки. Мощные, кованые, ажурные, но несомненно — решетки.
— Тюрьма… — прошептала я, прижимая лоб к холодному стеклу, — Его тюрьма.
Страх сжимал горло, но под ним, глубже, клокотала знакомая ярость. Он взял меня, как вещь. Привез сюда. Запер. За что? За то, что посмела копать? Или… для чего-то еще? Воспоминание о его ледяных глазах на благотворительном вечере заставило содрогнуться.
Я отошла от окна, осматривая комнату внимательнее. Дверь в другую комнату — приоткрыта. Что там? Я осторожно подошла.
Ванная комната. Огромная. Мрамор, хром. Душ за стеклянной перегородкой. Раковина. Полотенца — пушистые, белые. Все сияло чистотой, как в дорогом отеле… И так же бездушно.
На туалетном столике… Мои вещи? Сумка! Она стояла там, нетронутая. Я кинулась к ней, расстегнула. Паспорт, ключи… Все на месте! Телефон… Телефона не было.
— Отлично, просто замечательно!
В горле пересохло. Я подошла к раковине, открыла кран и напилась прямо из-под крана, ладонями, как животное. Вода была вкусной. Это немного привело в чувство.
Что дальше? Сидеть и ждать, когда милостивый хозяин тюрьмы соизволит явиться? Нет уж. Я осмотрела ванную. Ничего острого. Ничего тяжелого. Зубная щетка в стакане — пластмассовая. Бесполезно.
Вернулась в спальню. Письменный стол. Я подошла к нему. На столе — ничего. Ни бумаг, ни ручек. Открыла ящики. Пусто. Все пусто. Как будто комнату специально вычистили, оставив только самое необходимое и абсолютно безопасное.
Шторы… Тяжелые. Можно попробовать порвать? Сомнительно. Карниз крепкий. Стул? Антикварный, но тяжелый. Можно швырнуть в окно. Но решетки… И шума будет много. А кто услышит?
Отчаяние начало подбираться снова, я закусила губу до боли. Нет. Не сдамся. Не ему.
Подошла к двери снова. Прижала ухо. Шаги? Приближаются.
Я метнулась обратно к огромной кровати. Запрыгнула, стараясь не думать о грязных подошвах ботинок на безупречном белье. Запрокинулась на подушки, закрыла глаза. Расслабила мышцы лица, тела — насколько это было возможно, внутри все дрожало от ярости и страха. Сделала дыхание чуть глубже, ровнее, как у спящего человека. Руки раскинула по сторонам в неестественной, но подходящей позе.
Не шевелись. Не дыши слишком громко. Просто лежи.
Щелчок ключа в замке. Скрип массивной петли. Дверь открылась.
Я замерла, изображая глубокий сон. Слух обострился до предела.
Снова шаги. Не один человек. Двое? Трое? Они вошли в комнату. Остановились недалеко от кровати.
— Спит? — прозвучал низкий, хрипловатый голос.
— Должна очнуться, — ответил другой, выше тоном. — Доза рассчитана. Час назад вкололи.
— Ну походу перестарались… — пробурчал первый. Шаги приблизились к кровати.
Он наклонялся? Не вздрагивай…
— Дышит ровно. Но бледная. И шея… краснота от укола.
— Не убили же. Босс сказал — живой и невредимой. Ему доложить надо.
— Может, перегрелась? Или реакция… — голос звучал озабоченно.
— Ты врач, что ли? Не очнулась — значит, не очнулась. Подождем.
— Ждать? — второй занервничал, — А если она умрет? Ты ему доложишь? Извините, Александр Борисович, ваша пташка не проснулась, мы долго ждали, но не дождались.
Я чувствовала их колебания сквозь притворный сон.
Страх перед Девлиным был сильнее всего.
— Ладно. Звони ему. Говори, что не приходит в себя. Пусть решает.
Тихий шепот. Звонок? Я не слышала гудков, только приглушенные слова:
— …Да, Александр Борисович… Привезли, как велели… В комнате… Нет, не будили… Но она… не просыпается… Дышит, но не открывает глаза… Шея красная… Боюсь, реакция на препарат… Да, конечно… Ждем… Спасибо.