Наконец они остановились. Это был небольшой домик, сложенный сиротливо, но с каким-то терпением и даже желанием уюта.
Мальт оглянулся на Арахну и сказал:
-Ни слова.
После чего постучал.
Дверь распахнулась сразу – на Арахну пахнуло теплом и аппетитными запахами – она угадала по аромату тушеные овощи в деревенском виде, то есть – на тонком пласте сливочного масла в глиняном сосуде, с большой горкой чеснока, лука и специй. Также, сквозь овощные эти запахи (хотя Арахна и не любила овощи!), пробивалось что-то сладковатое, как будто бы с ореховым оттенком, не то выпечка, не то еще что-то…
А на пороге, в отблесках тепла и ароматов стояла невысокая женщина, закутанная в множество шалей, и сложно было сказать, где заканчивается одна и начинается другая.
-Здравствуй, Маришка, - поприветствовал ее Мальт, - это Арахна.
-Проходите, - тихо пригласила Маришка и ушла вглубь замечательного очага света, уюта и тепла.
-Что стоишь? – удивился Мальт. – Заходи.
Арахна покорилась и, едва она переступила низкий порог дома, как на мгновение голова ее прояснилась по-настоящему. Это была большая уютная комната с печью, еще не остылой, деленная неплотной занавеской на две части и вторую Арахна не видела.
Что-то было в многочисленных лишних предметах, сундуках, тарелках…в брошенном мотке пряжи, в этих шалях, которые в еще большем количестве теснили узкий диван, что-то такое, чего Арахна не знала раньше.
Но она не успела спросить. Дернулась завесь, делившая комнату, что-то мелькнуло у ее ног, но она поймала движение лишь краем глаза и увидела, как Мальт, опустившись на колени, обнимает маленького мальчика. А ребенок, явно счастливый, все хотел вырваться из объятий, чтобы оглядеть его и щебетал тонко и радостно:
-Я знал, что ты придешь! Я знал! Знал!
От нетерпения он аж подпрыгивал. Мальт выпустил его из объятий и притворно строго спросил:
-Львенок, ты почему не спишь?
-А я знал, знал! – прыгал он и все боялся отойти от отца. Арахна чуть отошла в сторону, чтобы разглядеть мальчика. С первого взгляда можно было понять родство. Те же темные волосы – жестковатые, непокорные, те же черты лица…и даже если этот мальчик усмехнется, если допустить, что он способен на циничную насмешку – его лицо будет точно таким же, как и у отца.
Арахна, конечно, знала уже о существовании сына у Мальта, но полагала, что это какой-то жуткий ребенок, глядя на которого сразу можно понять: сын Дознавателя. А теперь и глядя на Мальта, нельзя было сказать, что он дознаватель, так, обыкновенный отец с самым обыкновенным сыном.
-Ну все-все…- Мальт поднялся, держа ребенка за руку. – Я с гостьей.
Ребенок тотчас обернулся к Арахне и испуганно прижался к руке отца, как будто бы мог найти в ней защиту от всякого зла.
-Арахна, это мой сын, как ты догадалась. Львёнок.
-Львенок…- повторила она медленно.
-Лев, - улыбнулся Мальт, - в честь одного короля. Очень далекой земли. Когда-то это была очень воинственная страна, но Лев сделал ее мирной. Он счел войну – преступлением. Когда я был мальчишкой, это потрясло меня.
Арахна едва-едва улыбнулась. Ей хотелось плакать, хотелось кричать. Такой нежности, которую проявлял сейчас в эти минуты Мальт – дознаватель! – она не знала. Конечно, Регар, как мог, берег ее и заботился, но это было что-то другое.
И сейчас, будучи преемницей поста Главы Коллегии, человеком, который потерял одного друга и на тонком соглашении со вторым, отверженной и непонятой своим же наставником, приемным своим отцом, что дал ей работу и место, находясь в доме – в самом настоящем и живом и наблюдая за отношениями отца и сына, Арахна чувствовала себя самым несчастным человеком в Мааре.
Конечно, это была тоже слабость и она злилась на себя за это. Но была, как говорил Мальт, была эта проклятая минута слабости, этот яд…
И этот яд разъедал изнутри.
-Маришка, собери нам чего-нибудь, - крикнул Мальт и наклонился к сыну, - Львенок, тебе пора в постель.
-Тогда ты уйдешь.
В эту минуту он больше не походил на ребенка. не бывает у детей такой мрачной серьезности. Арахна вспомнила слова Мальта о том, что он редко видит сына и что-то резануло ее изнутри, пропоров, наверное, все еще никогда не трепетавшее настоящей нежностью сердце.