-Стыдись! – крикнул ему Предпоследний, тот, что знал, за что погибает.
И Бранившийся обмяк и позволил набросить ему петлю. А тот. Что скулил, Последний – лишь плакал и пытался умолять Арахну о жизни. Он залил ей слезами и слюною рукав и она брезгливо отерла его.
Длинное падение переломило Скулящему Последнему шею мгновенно, а вот Бранившийся, живший, очевидно, мятежником на земле, не желал уходить просто так. Его тело тряслось, Арахна, как опытный палач, поняла, что в дело пошел спрятанный в петле крючок. То ли шея оказалась крепче, то ли строение не то…то ли просто дух такой.
Прошла долгая минута, прежде, чем затих и этот. Оставался тот, что знал, почему и за что умирает. Он был самым достойным из всех. Спокойно поднялся сам, спокойно сказал, что приговор признает, а вот вину за собой нет. также – спокойно простился с народом…и толпа странно замерла от его спокойствия.
Потом он даже наклонил голову, чтобы Арахне было удобнее. Эта предупредительность заставила ее быть в два раза осторожнее, потому что рука едва не задрожала.
-Вы…отдайте прядь моих волос моей жене, - попросил он. – Вы узнаете ее. Она будет казнена через несколько дней. Так как и я. Ее зовут Люси.
Арахна кивнула, принимая и соглашаясь.
А потом длинное падение сделало и это дело.
30.
Лепен полагал себя человеком сильным и теперь, когда совесть мучительно грызла его, когда ревность разъедала все внутренности, а теперь еще и одна дилемма насчет документов Регара по Арахне терзала его, он понимал, что глубоко заблуждался на свой счет – не было в нем никакой силы.
Когда Арахна - бледная, болезненного вида, нечесаная и явно неумытая унеслась на казнь, прихватив с собою Эмиса, и проигнорировала всякое участие Лепена, все муки сгустились в его душе темными тучами.
Он не знал, что ему делать! Посоветоваться было не с кем. Если тайну документов Регара Лепен решил пока отложить, то, что делать с ревностью и своим грубым промахом в подлоге было непонятно.
Казалось, не было силы, что придет и спасет его от внутреннего пожара. Не было никакой надежды и никакого спасения.
Лепен попытался взять себя в руки и успокоить себя тем, что если Регар сознался насчет записки, то это может значить, что ему есть, что скрывать. Но здравомыслие укорило:
-Он просто боялся узнать, что это Арахна.
И снова тень стала длиннее в душе Лепена, и снова сжало горло мучительной совестью.
Тогда Лепен пошел с другого края и попытался себя убедить в том, что если никто не знает, что он приложил руку к этой записке, и не узнает (Персиваль не станет трепаться), то все может уйти в пепел лет.
Но снова здравомыслие укорило:
-Но ты знаешь! И когда Арахна останется с тобой и будет горевать о Регаре, тебе жить с этим. Тебе смотреть ей в глаза.
«Я смогу» - решил Лепен, но понял в то же мгновение, что не сможет.
-Расскажи, - настаивало здравомыслие.
«Ты потеряешь Арахну, если расскажешь», - убеждала трусость.
-Так ты не Арахне расскажи! – возмутилось здравомыслие, и Лепен зажал голову руками: мысли сводили его с ума.
Одна хуже другой и без остановки!
Лепен никогда не считал себя плохим человеком. Он всегда просто пытался отстоять свое, не позволяя никому издеваться над собой. Стараясь жить просто, Лепен не был особенно амбициозен – самого малого поста ему бы, наверное, даже хватило, да и не желал он никогда ничего очень уж сильно.
Лепен рано остался на попечении своего дяди, а тот отдал его в солдаты, правда, там дело не заладилось и вскоре, по сочувственному совету Лепен оказался в Коллегии Палачей на попечении Регара и с удовольствием расстался с прежним своим домом и родственными связями с дядей, который, к тому времени, уже мало напоминал себя прежнего, пристрастившись к дешевому трактирному пойлу.
И именно в Коллегии Палачей Лепен в первый раз пожелал что-то. Арахне было чуть меньше двенадцати лет, когда восемнадцатилетний Лепен впервые увидел ее. Увидел и пропал раз и навсегда.
Она не была особенно красивой, нет. грациозной или изящной тоже. Обыкновенная, с чуть неправильными чертами лица, диковатыми и грубыми повадками. Вольным достаточно поведением…
Но взгляд – такой странный взгляд, в котором какая-то совсем не детская, тяжелая тоска и что-то зловещее, сильное – это покорило Лепена. Долгие годы он гнал от себя всякую мысль о ней, даже пытался отдалиться, потом пытался быть просто другом, но, в конце концов, когда она превратилась из подростка в молодую девушку, сдался и принял для себя тот факт, что любит ее. В мыслях он и не называл ее иначе, чем «своей» и «своей Арахной».