-Может быть, совпадение? – пожал плечами палач.
-Персивалю не хватало одного-двух дел, поимка заговорщика какого-нибудь подняла бы его на новый ранг в Дознании, - Мальт слишком хорошо видел теперь всю картину, чтобы щадить кого-то. – К тому же, ты был достаточно дружен с ним и недавно искал его.
Доказательств на это не было, Мальт прекрасно понимал. Но он говорил с уверенностью, и это заставляло Лепена, незнакомого с системой допроса дознавателя на своем опыте, полагать, что какая-то еще деталь была упущена и что-то все-таки есть!
-Я не могу сказать, - Лепен сдавался, - ты, Арахна, можешь презирать меня, но…
-Пиши, сволочь, - повторила она с ненавистью.
-Я защищаю тебя! – рявкнул Лепен, словно бы шла обыкновенная перепалка, а не выяснение обстоятельств жесткой подлости.
-Пошел ты со своей защитой! – Арахна отцепилась от стены и теперь стояла прямая и грозная, ничего, казалось, не могло усмирить ее гнева или сломить. Она готова была обрушить на Лепена всю свою ярость, боль, досаду одним порывом, но…
Это было мгновение. Стоило только Лепену подумать о том, что она еще не оледенела, что она жива, как снова лицо Арахны стало маской. Прорвавшаяся буря ушла внутрь, кипела теперь где-то в сердце, а Арахна мысленно прятала эту самую бурю от всех взоров.
И Лепен, увидев такую разительную перемену, понял, что сам сломал в ней что-то, разрушил, и теперь ему оставалось только покориться окончательно. Он взялся за перо.
Терпеть скрип пера о бумагу оказалось тоже своего рода пыткой. Эмис отошел подальше и чуть не сел на свою же новокупленную лиру. Словно невзначай провел пальцем по красному благородному блестящему дереву и усмехнулся: музыка! Какая теперь музыка? Кому?
Мальт следил за появляющимися строками на листе бумаги, иногда лишь выгадывая мгновение, чтобы взглянуть на Арахну. А она, скользнув до стола с таким расчетом, чтобы не оказаться особенно замеченной, взяла недопитую бутылку фландрийского вина и снова отошла к спасительной стене.
Фландрийское не связало ей горло, не стянуло. И даже горечи она не ощутила. Вкус вообще пропал. А вместе с ним пропало будто бы и все остальное: холод, голод, тошнота…осталась только усталость – верная спутница!
Пустела бутылка, но не приходило прежнего тепла. Арахне вообще казалось, что она пьет воду.
И длилась отвратительная вечность…нет, не вечность, лишь четверть часа от силы, но ей чудилась именно вечность.
Лепен оттолкнул от себя исписанный мелким убористым почерком листок. Мальт с готовностью перехватил его, прочел, кивнул, довольный прочитанным.
-Всё в порядке? – хрипло спросила Арахна, заметив его удовлетворенный жест. – Регара освободят?
Хотел бы Мальт сказать «да», но это не зависело от него. Арахна ждала ответа. Эмис тоже обратился в слух, а ответа не было.
-Я…я не знаю, - признался он, наконец. – По меньшей мере, теперь Регар – лжесвидетель. Они спросят, почему он взял вину на себя и все прочее. И как это объяснить? Заведомая ложь перед законом – тоже преступление.
Лепен решил совсем уже очистить совесть. После отказа Арахны, после разрушения всего, что в нем только было, признание, где он выдал все-таки детально план, разработанный с помощью Персиваля, ему хотелось высказать и последнюю тайну, мучившую его дилеммой: знает Арахна или нет? сейчас же, судьба, явившаяся в лице Мальта, а вернее даже – в его словах, была на стороне Лепена, как нарочно подводя к нужному…
И Лепен сказал:
-Пусть так и скажет, что боялся, мол, пробуждения родительской крови у своей воспитанницы!
Тишина загустела так, что ее можно было, казалось, разрезать. Первым опомнился Эмис:
-Я что, сильно тебя ударил? Причем тут гены…Арахна?
Эмис оглянулся на нее, а она не ответила даже на его взгляд.
-Объясни, - потребовал Мальт, очнувшись вторым. Он-то знал, что Арахна – заговорщик, но не мог понять, причем тут кровь родителей? Да, ее родители были казнены и…
Казнены за мятежи? Как-то так? Неужели?..
Мальт обернулся на Арахну, надеясь, что она ответит ему, но и она сама была растеряна. О своих родителях Арахна знала только то, что они были преступниками и что-то делали против короля. Регар говорил, что был их другом, и, когда был вынужден их казнить, взял ее на воспитание в счет этой дружбы. Арахна никогда не интересовалась особенно прошлым, не имея тоски по дому, не зная даже, что такое «дом», натыкаясь лишь время от времени на какое-то лишение и пустоту в своей душе.