-Он же воспитал тебя! – Эмис, не знавший родителей, чувствовал, что утратил что-то из своей души, вместе с ее словами. Когда он был еще юнцом, то безумно завидовал тем, кто имеет отца или мать, имеет семью и крепкую крышу над головой с куском хлеба.
-И предал меня тоже он, - возразила Арахна. – Да, Эмис. Он сдал моих родителей. Он взял на себя вину, которую не должен был брать и он оставляет меня в этом мире…
Она поднялась. Откуда только взялись силы? Откуда только взялись эти угловатые движения, в которых теперь было что-то диковатое и жестокое, совершенно не подходившее к ней прежде, но сейчас…
Сейчас уже сложно было сказать, что из себя представляет Арахна. Она сама бы не могла этого сделать и не позволила бы, кажется, другим.
-Я это сделаю или любой солдат, но его голова слетит. Никто не помешает этому. Но я милосердна. Я знаю, как убить, это мой хлеб. И это мой долг.
-А пошла ты… - вдруг выдохнул Эмис и ему полегчало. – пошли вы все! Лицемеры милосердства, палачи, благородные до жути!
Арахна изумилась, но не возразила и не прервала, позволяя Эмису сказать. Возможно, в этом было и ей облегчение.
-Да, пошли вы! – подтвердил Эмис, не столкнувшись с ее словами. – Я думал, что вы здесь хоть во что-то верите, что здесь самые искренние слезы у преступников и самые верные сердца у слуг закона, но на деле – вы все прогнили. Вся ваша поганая Секция! Вы служите одному делу, но тянете в разные стороны, унижаете и не выносите друг друга, жалите при первой же возможности. Палачи! Я думал, что нет людей на свете несчастнее, как же – все их, служителей закона, презирают, а они только служат своему делу. Рабы! Есть в вас хоть что-то человеческое? Я не был знаком со Сколером и не знаю, каким был он, но Лепен оказался подлецом и сволочью, Регар несчастным человеком со слабой волей, а ты…ты, Арахна…
-Договаривай, - предложила она, когда Эмис замялся, не зная, какое подобрать слово. – Да, договаривай. Не бойся, за оскорбление палача под казнь не попадешь. Наша служба подчиняется закону и я ничего не могу сделать. Рабы…так ты нас назвал. Что ж, ты прав. Мы рабы закона. Мы его орудия. Нам нет дела до политики, нам нет…
-Тогда чего же ты в нее влезла? – спросил вдруг Эмис, мрачно усмехнувшись. – Не делай оскорбленный вид, сейчас нас здесь двое и мы оба знаем, что у тебя и Мальта есть какое-то дело. И совсем не любовное, замечу! Так что же ты, палач, влезла в это?
-Меня впутали, - Арахна не стала отрицать. – Сначала Сколер попытался придумать какую-то сказку, а потом окончательно впутал Мальт.
-А ты, конечно. Билась, отбивалась и грозилась, что расскажешь всему Дознанию? – полюбопытствовал с деланным сочувствием Эмис. – Ты, разумеется, сделала все, чтобы не влезать в интриги, но противный дознаватель ка-ак начал рассказывать, а ты…
-Прекрати!
-А не то? Казнишь? Так я уличный человек. В переводе – свободный. Смерти не боюсь.
Арахна опустила руки, которые невольно сжались у нее в кулаки, и тихо сказала:
-Прекрати, пожалуйста. Это больнее, чем ты думаешь. Ты прав. Абсолютно прав. Вина на каждом и вина ни на ком. Регар хотел защитить меня, но сделал лишь хуже. Я хотела разобраться в Сколере, спасти Регара, и жить…и не могу. Лепен просто хотел меня любить, но не сумел. А Мальт имел свое задание. Всё вышло не так. Никогда так не выйдет, как надо было, как хотелось бы, чтобы вышло.
-Ты сможешь жить с этим? – Эмис спросил тоже тихо. Их сейчас было двое, но они боялись говорить громко, словно стены могли услышать и укорить.
-Я смогу с этим умереть.
Эмис походил взад-вперед по комнате, бросая редкие взгляды на Арахну. В нем происходила борьба. Уличный дух, поселившийся плотно и не желавший оставлять его мятежного рассудка, твердил, что надо собрать нехитрые пожитки и свалить подальше. Но сердце щемило при одной мысли о том, что Арахне придется пройти через все одной.
Она ничего не значила для Эмиса, но он был человеком жалостливым и не мог бросить ее сейчас. Надо было это сделать раньше, либо уже пойти на это после всего.
-Пойдем, пройдемся? – предложил Эмис и Арахна, ожидавшая всего, что угодно, а в особенности самого плохого, взглянула с изумлением и заметно растерялась.
-Пойдем, - повторил Эмис, отворачиваясь от нее вроде бы как оправить плащ, а на деле, чтобы не смотреть ей в глаза, и быть избавленным от необходимости жалеть или презирать.