Лепен был уже мертв внутри и его разум спал, не желая пробуждаться. Лишь горло судорожно сжималось, ища воздух Маары, но пропуская лишь ветер – колючий, холодный и злой.
Но холод, злость и колючесть – это явления жизни и можно было даже радоваться… но разум спал и радоваться не хотелось и не получалось.
А Иас утратила рассудок. Не совсем, конечно, но ум ее спасал от ужасного ожидания, от скрипа телеги. Ей вспоминались полевые цветы, которые приходят в каждый летний сезон на луга Маары. Они пахнут медом и их аромат пьянит и кружит мысли. И тогда еще такое ясное и высокое небо над головою и даже ей, кухонной работнице, хочется жить и кажется, что весь мир будет ее. Это особенный состав, варево из молодости, юности и летнего дня. Движения особенно легки и нет такого злого ветра, летом он добрее.
Ей вспоминались венки. Коих переплела она великое множество. Самые разные, яркие, увядающие к вечеру, но плотно держали они форму. Когда Иас была ребенком и жила в Сиротской Коллегии, то любила представлять себя какой-нибудь лесной королевой. Это потом, когда об этой ее фантазии узнала строгая и непримиримая Наина, ее посадили в темный плесневелый чулан и долго ругали…
И сейчас еще эти слова слышала Иас:
-Власть и корона идет лишь от Луала и награждает этими великими дарами лишь Короля, да будут дни его долги. А всякий, посягающий на эту власть, достоин предстать пред гневом Девяти Рыцарей!
И сыпались. Сыпались тогда слова, отпечатываясь в ее душе, и душили слезы – это же просто венки и просто фантазия!
А под руками пружинила тогда мягкая трава.
Палачи тоже не переговаривались. Во-первых, не о чем. Во-вторых, незачем. В-третьих, ветер рвал и их.
Эмис не был на такого рода казни и не знал точно, что надо сделать, но, обладая с детства высокой восприимчивостью и вниманием, угадывал действия Арахны и был на подхвате. А она…пыталась быть живой, но внутри нее образовался камень. Желудок сковало, сердце стучало откуда-то издалека. Какое ей было дело до собственной жизни, если сейчас она эту жизнь перечеркивала сама? Ничего не осталось от Арахны, кроме вопроса: а была ли она вообще?
Зрителей было мало для такого грандиозного зрелища. Но они были. Арахна, поднимаясь к эшафоту, увидела и присутствие принца Мираса, который показался лишь на мгновение, и скрылся под плащом…ей даже почудилось, что он показался нарочито, для нее. Был и Мальт, он не скрывал своего присутствия. Были представители двора, которых Арахна не знала, и знать не хотела, но выдавали высокое сословие костюмы и кружева, а также – брезгливое любопытство.
Конечно, для тех, кто не сталкивается столь часто со смертью, и думает, что может от нее откупиться, смерть вызывает лишь значение игры. Она не для них, нет, ни разу, ни в коем случае – никогда! У них лучшие целители, лучшие кушанья и смерть существует где-то очень далеко.
Вот и приходят, пощекотать себе душу, попугать…развлечься! Еще бы. Сегодня казнь врагов герцога Торвуда, обреченного уже давно и не знающего об этом. А Торвуд – друг Короля, да будут дни его кончены, в конце концов!
Арахна невольно оглядела толпу нарядных дворян и попыталась понять, есть ли среди них злополучный Торвуд? Если есть, ей достаточно было бы лишь подойти ближе, пользуясь своим правом руководить казнью (правом и проклятьем) и тогда она разом убьет его и себя.
Но Арахна не знала, как выглядит Торвуд и не могла угадать. Да и слабость в ней прошла. Она – палач, орудие. Ее деяния продиктованы законом, неважно уже каким законом. А Торвуд не значился в списке ее жертв.
Зато значились сегодня там другие.
Арахна ведет себя смирно. Это радует Регара, наблюдающего украдкой. Она достойно проходит это проклятое, непрошенное и, что хуже – ненужное испытание.
Первым казнят Регара и в этом его облегчение. У Арахны даже голос не дрожит, когда она прочитывает приговор, и только взгляд, который она упорно обращает в толпу, но как бы мимо всех лиц, выдает в ней пустыню.
Пепел! Это пепел жизни и всех чувств.
Но кто будет глядеть в глаза палачу? Это страшно – ведь этот взгляд видит саму смерть. Это неловко – а вдруг там есть еще что-то, кроме смерти? И это неинтересно – интереснее смотреть на то, как держит себя жертва.
А жертвы как будто отсутствуют. Выцветшие, они словно не существуют.