Когда приближение стало невыносимым, в тот момент, когда уже шаги Лепена были слишком близко, чтобы их игнорировать, Арахна, с гулко бьющимся сердцем, повернулась к окну и стала усиленно изображать, что зашла сюда посмотреть в окно, не более.
Долго ждать не пришлось, но каждое мгновение отдавалось страхом. Стучало в висках, что-то неприятно пульсировало в желудке, ныла рука…
-Ара? – Лепен не звучал сонным.
Арахна изобразила удивление и обернулась, ей было страшно, но в полумраке и благодаря чудовищной памяти, что жила в этой комнате, Лепен смог принять ее страх за смущение.
Он сам вошел, прикрыл за собою дверь. В этой комнате, в этот час пропала всякая его напускная уверенность и всякая ярость. Это место было шагом в прошлое, где все было так, как должно быть.
-Не спится? – спросил очевидное Лепен. – Я тоже не могу.
-Вижу, - Арахна попыталась пройти боком к Лепену, чтобы тот случайно не заметил у нее под блузой очертания прямоугольной книжицы, которая впивалась теперь Арахне в бок. – Ну, спокойной ночи.
-стой! – взмолился Лепен. – Я пришел к тебе…
-Но это не моя комната.
-И ты не открыла.
-Я тебе вообще открывать перестану, - пообещала Арахна. – Спокойной…
-Я больше не хочу ругаться.
Можно подумать, что Арахна хотела или раз за разом начинала первая! нет, она признавала за собою, что далеко не всегда была права и имела право на некоторые замечания, но все-таки считала, что в большей степени вина лежит именно на Лепене.
-Только не с тобой, - продолжил он, - прошу тебя, давай больше не будем? Этот Мальт…плевать на него. На дознавателей! Нам нет дела. Мы палачи. Мы рубим, клеймим и жжем. Мы не судим и не вершим судьбы. Ладно?
Арахна не знала как реагировать. С одной стороны часть ее души желала примирения с Лепеном раз и навсегда, возвращение к тому, как было раньше. С другой – что-то подсказывало ядовитым голосом Арахне, что даже если она сейчас согласится помириться с Лепеном, мир будет недолгим.
-Я устала, - призналась Арахна. Ей по-настоящему хотелось спать. Усталость – физическая и эмоциональная, опустошала всякое сопротивление и заставляла бежать от разговора и любого решения.
-Хорошо, я просто извинюсь, ладно? – Лепен снова не желал отступать. – Лучшая часть моей жизни проходит здесь, в этой Коллегии и ты стала частью этой жизнь, важной частью. Может быть – самой важной, и я не хочу…
-Я просто прощаю, хорошо? – Арахна поморщилась. Рука все еще предательски и подло ныла. – Я все прощаю, только не начинай опять…
«Не начинай опять говорить о своей любви, не начинай снова обвинять в сговоре или связи с Мальтом, вообще – не начинай» будем просто жить, обучать Эмиса и переживать наше горе», - хотела сказать Арахна, но поняла, что у нее не хватит сил для такого трудного высказывания.
Но Лепен знал, о чем она хочет попросить и кивнул, как будто бы услышал все ее мысли. Вернее, часть ее мыслей – все свои мысли даже Арахна слушать отказывалась.
-Я скучаю по Сколеру. Я скучаю по тому, как все было раньше.
Книжица особенно остро впилась в бок Арахны и это привело к определенному содроганию в ее голосе, когда она собралась для ответа:
-Я тоже.
Лепен не видел ее лица в темноте, но решил по голосу, что она плачет. Досадуя на себя, что расстроил, он приблизился, желая обнять и утешить, но Арахна, сообразив, что сейчас в этом объятии Лепен почувствует, вернее всего, дневник Сколера, мягко отстранилась:
-Я…извини. Я к себе.
-Но мир? Да? Между нами мир? – Лепен не стал настаивать на объятии, дорожа хрупкой гармонией.
-Да-да…
Арахна быстро выскользнула в коридор, а затем проскочила к себе. Закрыла дверь на щеколду, сама не зная, зачем она вдруг стала это делать и вытащила из-за пояса тоненькую книжицу, блеснувшую ей обложкой. Арахна не знала, что Сколер ведет дневник. Не дневник палача или личных дел, а настоящий, с записями. Впрочем, сама Арахна тоже такие бралась вести стабильно пару раз за год, и бросала на третий-четвертый день, забывая писать. Зато потом с упоением и твердостью заводила новый и снова бросала…
Сначала она схватилась за книжицу, но так и не раскрыла. Вместо этого, морщась, словно сама книжица продолжала приносить ей боль, Арахна сунула ее под подушку и легла.
«Если Сколер и виноват – я не хочу этого знать», - решила она и, успокоенная таким странным образом, уснула.