Мир накренился.
Цзяньюй упал на колени. Его губы шевельнулись, но звука уже не было.
«Пусть их победа станет ответом…»
…И всё исчезло.
Глава 28. Боль и надежда
Яохань вскинулась, словно очнулась от кошмара.
— Цзяньюй… — одними губами прошептала она.
Сердце билось гулко и отчаянно. Ноги сами понесли её к двери, будто тело больше не подчинялось разуму.
— Нет! — Юншэн шагнул вперёд, преграждая ей путь.
— Отойди! — голос дрожал. — Надо вернуться за ним! Он же…
Её пальцы вцепились в дверную створку. Она пыталась вырваться, открыть, прорваться обратно — к нему. Как будто её упрямство могло отменить неизбежное.
— Нельзя возвращаться, — сказал Юншэн тихо, но непреклонно.
— Он же там один! — её голос сорвался в крик. — Один, с ними, с этими…! Как мы можем дать ему умереть ТАК? Пусти!
Яохань всхлипнула, задыхаясь от слёз, и опустила голову, ударившись лбом о холодную дверь.
— Я должна… должна была… сказать ему…
Голос сорвался.
Юншэн стоял рядом. Он не стал говорить ей «успокойся». Не прикасался. Эту боль нужно было прожить, дать ей вылиться. Только время могло заглушить боль, которая сейчас рвала её изнутри.
— Он знал, что делает, — наконец проговорил он. — И он выбрал не смерть. Он выбрал спасти тебя.
Яохань медленно подняла взгляд.
— Но он не должен был. Я не хотела… я не просила… я не стою того…!
— Он знал, ради чего живёт и ради кого умирает. Не отнимай у него право сделать этот выбор. Не отнимай у него смысл.
Она зажмурилась. Зубы впились в губу так, что выступила кровь. Её трясло. Но она сделала шаг назад от двери. Один. Второй. И разрыда́лась.
Юншэн крепко обнял девушку, прижал её к себе. Как старший брат, как друг, который знал, каково это — терять и не иметь права плакать.
— Ты не одна, — сказал он наконец, почти шёпотом.
Яохань уткнулась ему в плечо. Она дрожала, как раненый зверёк, пытаясь сдержать рыдания. Слёзы жгли ему кожу сквозь ткань, и всё же он не отпустил. Только крепче сжал объятие, медленно гладя её по спине.
— Он… — голос её был еле слышен. — Он хотел знать, кем я могла бы быть для него. А я… даже не смогла ему сказать…
— Тогда скажи это сейчас, — прошептал Юншэн. — Тем, что пойдёшь дальше. Именно такого ответа он хотел.
Она снова всхлипнула, вцепившись в его одежду.
— Ты прав…
***
Байсюэ всё ещё сидела у стены, дыхание было едва заметным.
Погруженная в своё горе, Яохань не сразу заметила, что ее грудь содрогнулась от вдоха, и только тогда стало ясно, что она возвращается.
Юншэн шагнул ближе, опускаясь на колено рядом, осторожно коснувшись её плеча.
— Байсюэ, — тихо позвал он.
Она открыла глаза.
Её взгляд скользнул по лицу Юншэна, потом остановился на Яохань, всего на миг задержался на её заплаканном лице, опущенных плечах, и этого было достаточно, чтобы понять: Цзяньюя больше не было.
Байсюэ не стала ничего спрашивать. Лишь закрыла глаза, позволив этой утрате раствориться в сердце.
Храм содрогнулся.
Где-то в глубине раздался глухой треск. Пол под ногами задрожал, и по стенам разбежались трещины, из которых начали просачиваться тонкие тени.
Время кончилось.
Они находились в самом сердце зала. Вдруг потолок сорвался и взлетел ввысь, исчезая во тьме. На пьедестале статуи богини с лицом Небесной императрицы тоже расползлись трещины. Посыпались камни. Раздался стон, будто сам храм заплакал от боли своего разрушения.
Статуя дрогнула. От прекрасного лица откололась часть щеки, оставив зияющий провал. Трещин становилось всё больше, пока, наконец, вся фигура не разлетелась мелкой пылью. Даже последнее напоминание о милости древних богов исчезло из этого мира.
Со стен сорвались камни, и Яохань зажмурилась от пыли. Байсюэ подняла руку, поставив тонкий, прозрачный барьер, чтобы обломки не задели их.
— Всё рушится, — тихо сказала она. — Печать больше не сдерживает Пустоту.
Юншэн резко поднял голову, прислушиваясь. Сквозь громовые раскаты разрушающегося храма до них донёсся едва слышный, потусторонний гул.
В следующее мгновение пол под их ногами треснул окончательно. Всё пространство словно выгнулось, искажаясь, и в сияющей вспышке они оказались уже снаружи — под чёрным небом, над которым уже разверзся гигантский разлом.