Петрович покрутил в руке граненый стакан, рюмки уже некоторое время были признаны «несерьезной посудой и попасть сложно», заново переживая свою опрометчивость. Я про себя прикинул источник его «куража», похоже, если он так каждый день отдыхает, то…
- Так вот, тулку свою верную перезарядил, ясен пень. В один ствол картечь «пятерку», в другую – пулю, хорошая у меня была – шарик от подшипника свинцом залитый. Оба курка взвел, так чтобы в случае чего… да и попер буром. Недалече, впрочем, прошел. Аккурат вдоль овражка буреломом доверху засыпанного, малинник обошел и тут он. Стоит. Смотрит.
- Неужто шмальнул?!
- Да ты что! Хотя до него метров пятьдесят было, дистанция самая что ни на есть… Но у меня даже мысли такой не возникло, руки сами опустились, и вообще все как-то стало далеко… мелко что ли…
- И каков он?
- А не запомнил толком – глазищи только громадные, на пол лица, будто у ребенка, в самую душу заглянули. Уши все время шевелятся, на жеребячьи похожи. Голова круглая, кошачья, все остальное в шести скрыто, шерсть серая, были черные пятна, но родные или просто тень от листьев не понять, даже мужик или баба не разглядел.
- Так немудрено, зверь же к тебе грудью стоял? Что так разглядишь…
- Какой зверь? Или хотя… в общем стоял он как мы, на задних и ни на что при этом не опирался. Так что не будь шерсти увидел бы наверняка, если там было чего… Впрочем, никаких сисек тоже не висело.
- Ну а потом то что? Может он тебе еще и сказал чего?
- Нет, не удостоил… Посмотрел на меня секунду, головой покрутил и ладошкой так от себя ко мне махнул, будто отталкивая.
- А ты?
- А что «я», развернулся, да и пошел, как пришел.
- К зверю спиной повернулся?! – удивленный возглас хоть и был «в тему», но вырвался совершенно искренне. Событие все больше приобретало прям-таки мистическую окраску.
- Ты это… Не называй его больше зверем, а то сразу городского за версту видно, хоть вроде и человек с пониманием… - Петрович решительно влил в себя еще остававшееся на дне стакана, и продолжил – Ничего я тогда вокруг не видел, тишина и покой на душе были. Только когда до овражка дошел – почувствовал, что что-то не то. И ведь не сразу понял в чем дело – тулка моя, неведомо как за спиной оказалась, курки спущены. И когда я это все сделать умудрился, ума не приложу… - Петрович, задумчиво поискал ответ на дне пустого стакана и, спохватившись, потянулся за четвертью.
А дальше пришлось воочию убедиться в словах первого шефа, говорившего: «как это? – «не помню, пьяный был», не бывает так чтобы не помнил, бывает, что вспоминать не хочется. Стыдно потому что».
Словом, вспоминать, что дальше было и правда не хочется. Тем более что достижения современной фармакологии сдались перед мудростью зеленого змия. Мгновенно это произошло или постепенно, восстановить не удалось. Зато все остальное потом вспоминалось. С немалым стыдом, но вспоминалось.
Например, как двоим, крепко хильнувшим мужикам, захотелось еще догнаться и они поперлись через все село к Марковне у которой был самый забористый самогон на триста верст в округе. Причем, просто так им идти было скучно и в итоге они вовсю подбадривали свое перемещение исполнением арии князя Игоря. Выбор репертуара, судя по всему, принадлежал мне, поскольку Петрович слов не знал и только подвывал мотив.
Загадочная Марковна с исконным женским долготерпением наблюдала четыре попытки штурма собственных ворот, сопровождавшихся громогласными военными советами на тему - куда они открываются и не проще ли будет перелезть. В итоге ворота пали (хорошо хоть не буквально) под скоординированным натиском и решительными усилиями, а хозяйка, поигрывая дубовым засовом от хлева из сотого бруса, смогла вежливо поинтересоваться – «чего надо, гости дорогие».