Проводив Оксану и оставшись наедине в кабинете Иры, ни разу не напоминавшем островок уюта и покоя, какие я видела обычно в кино, она не могла не спросить про мои чувства относительно Риммы.
-Пережить предательство сложно. Если ты чувствуешь в себе злобу – злись, покричи. Не запрещай себе переживать. Это медленно, постепенно пройдет. Как душный запах в бутылке. Откроешь пробку – и он постепенно будет уходить при свежем ветре.
-Хочешь, чтобы я выговорилась?
-Да, если честно. Если я буду понимать, о чем ты думаешь, то смогу помочь тебе пережить стресс быстрее и без серьезных последствий для личности.
-А, если я скажу, что не переживаю о Римме? Я переживаю о себе.
Психолог ощутимо насторожилась, вызвав во мне понимающую улыбку.
-Я вдруг осознала это, когда мы обсуждали смертный приговор. Знаешь, какой я выросла? Абсолютным эгоистом. Я хотела, чтобы Римма была моей подругой, и я ее сделала своей подругой. Меня никогда не смущало, что она не интересовалась мной больше, чем я предлагала. Зачем? Я же довольна. Она подсунула мне под нос фальшивое прошлое – я без сомнений поверила. Я и подумать не могла, что меня могут обмануть. Кого? Меня? Да ни за что. Буду честна, я не задумывалась о чувствах других, я смотрела на мир сквозь призму своих желаний и ощущений.
-Ты говоришь в прошлом времени, - заметила Ира. -Сейчас что-то изменилось?
-Да. Это случилось на четвертой или пятой встрече Фонда, куда меня позвали. Первые встречи я не понимала, что происходит, как вы так разворачиваете ситуацию и смотрите на нее то с одной позиции, то с другой. А я всегда смотрела только от себя. И знаешь, о чем я сегодня подумала? Да, наши отношения с Риммой вызывают вопросы. Но в чем мне ее упрекать? Это мои иллюзии ранят осколками, а она как жила, так и живет в недоступном мире фантазий. Не знаю, зачем он ей. Может, она не в себе? Сверкни хоть раз отблеск безумия в ее глазах, какой я приметила у Виктора, я бы насторожилась тогда и поняла бы сейчас хотя бы мотив, но все, что я видела, это вежливое равнодушие, а еще пару раз ревность. Я не могу понять, зачем ей эта ложь.
-Поэтому ты сказала, что проголосуешь против?
-Да.
-Мы пока не знаем доподлинно, что происходит, и каково участие Риммы. Одно мы знаем точно – она участник злодеяний. Не снимай с нее ответственность.
-Нет, я не снимаю. Но будто меньше на нее злюсь.
-Иди-ка ты сегодня домой, - щедрым жестом разрешила Ира, очевидно, отнеся мое поведение к разряду не самых здравых. -А завтра обсудим с директором твою поездку в Москву.
-Зачем ее обсуждать? Одним днем на самолете.
-Он хотел тебе охрану выделить. Мало ли.
-Ого, - вырвалось у меня. -И пораньше домой, и охрану. Я потом не расплачусь.
-Отработаешь, - зверски оскалилась Ира. Я фыркнула.
Отчасти от завала, отчасти от желания занять мысли и руки, а, возможно, из-за страдальческого взгляда Эллы, чья подопечная олицетворяла источник множества бед, пораньше домой я не отправилась. Напротив, засиделась до десяти вечера, разгребая накопившиеся бумаги. Дело спорилось, задачи решались, и около одиннадцати я уже сидела на кухне снимаемой квартиры, глядя в окно раскрытого ноутбука, невероятно довольная собой. За день осилить фронт работ, предназначавшийся на несколько дней, под силу далеко не всем. Собственный профессионализм бодрил, поднимал пошатнувшуюся самооценку, и я вдруг с отчетливой ясностью пришла к выводу, что мне не нужно ожидать решения нашего главы по Москве. Нет необходимости просить сопровождение, занимая время и без того разрывающихся на многозадачность сотрудников. Если опасности нет, то я зря затрачу ресурсы Фонда, в обратном случае, по моей вине придется кому-то пострадать. И без того не очень спокойная в последнее время совесть просила пощады. Я взяла билет на утренний рейс и уснула беспокойным, чутким сном.
Поутру, незадолго до самой посадки, я позвонила Элле. Сообщение коллеге о спонтанном отлете перебил официальный голос из динамиков, предлагающий задерживающимся поторопиться на рейс до Франкфурта.
-Почему ты в аэропорту? – Послышался оторопелый, немного сонный вопрос Эллы. Похоже, она так рано не вставала.
Голос из динамика перечислял фамилии задерживающихся, я закрыла второе ухо и напряглась, чтобы расслышать коллегу.