В начале этого года я решила заняться английским языком в малочисленной группе, открытой для дополнительного набора в американской школе. Организаторы набрали пять человек из списка резерва и, наконец, вызвали учеников на первый урок. Я внимательно осмотрела соседей по партам. Две девушки старше тридцати лет, мужчина с лысиной и молодой человек по имени Станислав. Девушки и лысеющий мужчина меня не интересовали за отсутствием положительных эмоций, а Станислав сразу запомнился теплым запахом белого песка. Вместо вводного урока, я воображала, как этот песок двигается, подгоняемый сухим ветром на вершинах барханов, в какой узор он складывается - в волны. В его серых глазах искрили смешинки и озорство, светло-русые волосы стояли коротким ежиком. Он легко схватывал новые темы и быстро стал лучшим учеником группы. Ему было двадцать два. А мне как будто двадцать пять.
Мы сразу подружились. Спустя пару недель он неловко испросил разрешения проводить меня к дому, а по дороге, чуть осмелев, делал неумелые комплименты. А потом дарил цветы. А еще позже, минуя месяц, ткнулся холодными от волнения губами в мои. Я снисходительно наблюдала за развитием романа, каждый раз прислушиваясь к собственным чувствам. Впустить в свою жизнь хорошего мальчика оказалось несложно. Он ни о чем не спрашивал, я ни о чем не рассказывала. Иногда от пресыщения одним и тем же запахом, у меня в горле становился тугой ком. Несколько раз в месяц я отключала телефон, чтобы он не смог прозвониться. Или просто просила не беспокоить меня, пока уезжала к мнимой семье в Ростов.
На второй год постоянного донорства, его родители пригласили нас на ужин-знакомство. Помню, я нервничала. Купила пышный букет для его матери и бутылку хорошего коньяка-отцу, так советовали знакомые. Все прошло настолько плохо, что я зареклась еще хоть когда-нибудь ввязываться в нечто подобное и предпочла в дальнейшем воздерживаться от любых семейных мероприятий и приглашений в гости, от кого бы те ни исходили.
Отца Стаса развезло после пятой рюмки презентованного алкоголя, и тот решил озвучить все заученные и услышанные им анекдоты. Те, что не вспоминались, он додумывал на ходу, уделяя особое внимание армейским шуточкам. После принятого на грудь, очевидно, они не казались ему плоскими и плебейскими. Мать семейства норовила ежеминутно меня то накормить, то напоить чаем, негодуя по поводу хрупкого девичьего телосложения и нацеливаясь за один ужин добавить необходимого с ее точки зрения жира. И они задавали невероятно много вопросов. Их интересовало все, с момента моего рождения до получения диплома, и поток вопросов не иссякал. Вряд ли всходящей кандидатуре на престол устраивали допрос серьезнее, чем непонятной девочке, даже не собирающей становиться невестой. Я не выдержала и двух часов.
2003 год.
К Римме я приходила слишком редко, чтобы называться членом семьи, но достаточно для того, чтобы изредка напоминать о своем существовании. Ее большая квартира, заполненная молодыми пространно двигающимися по коридору тенями, каждый раз навевала воспоминания. Когда-то я ходила точно так же, как они. Не замечала, что сталкивалась плечами с другими, шла, чтобы двигаться, не сидеть, создавать видимость действия. Я знала, что обитающие здесь постояльцы почти ничего не чувствуют кроме манящих эмоций за пределами дома, что им, по сути, плевать друг на друга. И так будет всегда. Самоконтроль и опыт значительно упрощают жизнь, разноображивают ее удовольствиями. Когда ты сыт, можешь осмотреться по сторонам. Но правда в том, что тень подчинена голоду, и ничего и никогда не изменится.
Я приходила в общежитие исключительно из благодарности и желания пообщаться с подобными, как с единственными единомышленниками. Вряд ли это что-то меняло. Скорее, успокаивало. Квартира Риммы стала для меня солнцем, вокруг которого крутилась теневая Москва. Миновали годы, Советский Союз официально прекратил существование, люди умирали, а на их места заступали другие, город естественным образом претерпевал изменения, а наша квартира оставалась прежней.
Я подняла глаза к высокому потолку с треснутой лепниной, следя за испаряющимися клубами дыма. Ровные, старательно выложенные лепестки пожелтели от табака и сигарет, краска на стенах пропиталась терпким запахом, и все равно возвращаться в полупустые комнаты было приятно.
Римма курила мужскую толстую трубку и перебирала пальцами в перстнях. Мы разговаривали о Станиславе.