-Он все-таки струсил и уехал?
-Он не хотел ввязываться в разборки. Сбежал бы, но ты обронила телефон в его машине. Не случись этого, я бы, может, и не понял, что произошло. Водитель рассказал во всех красках о погоне, как он выбросил в урну какие-то тетради и что ты говорила о Фонде. Я позвонил в Фонд и скоро выяснились жуткие подробности твоей жизни. В то время, как представители московского Фонда искали дневники, мы ехали с группой захвата по твоему следу. Дальше ты знаешь.
-А Римма? Где она?
-Она тоже здесь. С ней разговаривали ребята из Фонда, я не знаю, о чем, - неприязненно свернул тему юноша.
-А Виктор?
-Мертв.
Я вспомнила лицо Риммы, дурман размазал черты, но я запомнила сквозивший испуг и ее молниеносное движение к шее мужчины. Сожалеть о нем не входило в мои планы, его смерть – закономерность, и, не побоюсь неуважительного определения к почившему, счастливая закономерность, обеспеченная одним существом.
-Если бы не Римма, я бы была на его месте, - негромко сказала я, пытаясь донести единственную мысль – она не так плоха. Нам всем есть, о чем сожалеть, но в конце она сделала правильный выбор. -Вы бы не успели.
-Этого недостаточно, чтобы наше общество простило ей содеянное.
-Тогда что дальше?
-Не знаю, - сварливые и скупые комментарии отгораживали чувства Мирослава. Я догадывалась, что ему тяжело и неприятно говорить о прощении Риммы, но уж точно не тяжелее моего. -Будет голосование.
-Я проголосую «против».
-Тогда я проголосую так же, - сказал Мирослав, подумав.
-Спасибо.
-Я заберу тебя утром. Тут еще некая Ольга приехала, сказала, чтобы я без нее к тебе не ехал. Ты ее знаешь?
-Знаю, - улыбка пробралась в голос. -Она мой друг. -Сгустившаяся напряженная тишина заставила добавить: -Друзья бывают разными.
Глава 5
Глава 5
Что это за чувство? Похоже ли оно на отчаяние? Бесцветнее растерянности, невыразительное в отличие от боли, пустое и одновременно бездонное, но не пронизывающее, не вынуждающее страдать. Оно такое безразличное, что притупляются все желания, даже базовые, физические. Наверное, это апатия. Как далеко апатия от отчаяния? Есть ли шаг от «я ничего не хочу» до «я ничего не могу»? Когда я стою перед выбором в точке эмоциональной пустоты, мне кажется, что расстояние короткое, протяни руку и «я ничего не могу» дополняется «потому что ничего не хочу», и тогда все становится единым.
Я осталась одна. Мирослав не звонил и не приходил. Я не могла поехать к Римме или позвонить ей. Социальные контакты сошли на нет. День за днем я проводила в квартире наедине с собой, выползая ночью в поисках еды. Зверский голод не отступал. Череда сменяющихся суток не отличалась разнообразием: я просыпалась, лежала в кровати около полутора часов, вставала, принимала душ и снова ложилась. Я не хотела спать, читать, рисовать, смотреть фильмы. Обычно в периоды скуки я устраивалась на работу, но на трудоустройство требовались силы, горящий взгляд, стабильная психика, в конце концов. Все мимо. Я медленно сходила с ума. Впервые долгая жизнь предстала в неприглядном свете. Я в ней разочаровалась. Она выглядела гадко и безвыходно в своей стандартной цикличности. То, что раньше восхищало бесконечностью путей, совпадений, сейчас действовало на нервы.
И все бы продолжилось, тоска бы точила изнутри, а я себя-снаружи, не маякни почтовый ящик однажды уголком не провалившегося в выемку письма. Плотный конверт лежал среди счетов и рекламных проспектов. Ни на его стоимости, ни на стоимости бумаги для письма не сэкономили. Бумагой ручной работой могли похвастаться Европа, Америка и с недавних пор Россия. Я с интересом рассмотрела водяной знак: две каллы, и внимательно изучила пропечатанный серебром шрифт.
«Уважаемая Иванова Александра Владимировна, приглашаем Вас на ежегодную церемонию «Возрождение». Билет действителен для одной персоны. Форма одежды вечерняя». Адрес и время указывались в отдельной карточке, под небольшим личным приветствием: «Александра Владимировна, до меня дошел слух, что вы до сих пор не имели удовольствия присутствовать на наших скромных празднествах. Спешу исправить недоразумение. С почтением, Фирдаус».
Так уж и слух. Все эти вежливые ужимки и недомолвки, маскирующие незамысловатую правду ради игривого позерства, виделись мне тратой времени и потворствованием глупости. Впрочем, иные считали сей слог высшим искусством деликатного изложения. Любопытно узнать, к какому типу относится загадочный Фирдаус.
Три с половиной месяца до назначенной даты давали отсрочку, чтобы прийти в себя. Людям квартал мог бы показаться долгим, но я никуда не торопилась, в моем распоряжении имелась вечность и еще сколько-то дней в запасе. Имея цель, я могла ухватиться за нее и не утонуть в одинаково депрессивных днях, еще какой-то период протекающих в абсолютном одиночестве. Постепенно монотонность приелась, тогда ее сменили мимолетные встречи, они скрашивали время ожидания, коротали ночи, заполняли их бессмысленными разговорами. Я наблюдала и выжидала. А про меня будто все забыли. Настоящая жизнь в тени, какую я вела большую часть своих дней.