-Я не могу осуждать тебя за пристрастие к смертным, - говорила она, вдыхая смолы. -И все же, ты слишком долго стоишь на одном месте. Сколько вы уже вместе?
-Третий год пошел, - ответила я, откидываясь на спинку высокого кресла, обтянутого красным бархатом. Римма питала слабость к антиквариату, не спеша менять устаревшую меблировку в угоду моде.
-Для нас ничтожный срок, но не для смертных. Ах, девочка…Тебе его не жаль?
-Он влюблен и счастлив, чего его жалеть, - я спокойно пожала плечами и потянулась за второй сигаретой.
-Он будет стариться и умрет. А ты останешься прежней.
Я кивнула. Конечно, все так.
-Он захочет детей, захочет свадьбы. Ты затягиваешь с этим, - продолжала давить Римма, и я не смогла сдержать грустной улыбки.
Все это неизбежная, острая правда. Но для меня недели летели, как дни, месяцы -как недели, годы-месяцы. Комфортный маленький мир, уют в кропотливо созданной идиллии нужности. Я не могла даже вообразить на долю секунды, как это – без него.
-Ты всегда учила беречь человеческие жизни. Помню. Наверное, я заигралась. Мне хотелось узнать, каково это, иметь близкого. Знаешь, такое странное желание, - я осторожно коснулась груди, лелея томительное чувство ожидания от встречи, - увидеть того, по кому тоскуешь.
-Ты тоскуешь по нему? - недоверчиво уточнила подруга.
-Как будто не по нему, а вообще… Говорю же, странное чувство, - я сладко затянулась и выпустила дым сквозь напряженные губы.
-«Вообще», - медленно повторила Римма, приглядываясь к моему лицу. -Ты не рассказывала, что тебя тревожат такие мысли.
-Да ерунда, а не мысли. Зависть, наверное, - отмахнулась я, вопреки сказанному нервно сминая не скуренную сигарету о дно зеленой пепельницы. -Как мне с ним расстаться? Вот, что сейчас важно.
Римма посмаковала трубку, не спуская с меня задумчивого взгляда.
-Сделай так, чтобы он сам от тебя ушел. От душевных страданий это его не избавит, но путь принятия станет короче и менее травматичным. А после исчезни. Совсем.
-Это не низко?
-Никакое расставание не получается красивым. Но раз ты ввязалась в историю, то принимай ответственность. И, Саша, не совершай больше таких ошибок, не заводи длительных романов. Ты ведь и сама к нему привязалась.
Тут другое.
Я порой ненавидела Стаса, задыхалась от «передозировки», но опять возвращалась. Этот мазохизм питал не хуже эмоций людей. Меня терзали переживания, что я убиваю его, не даю следовать истинному пути, закрывая дороги, но отойти в сторону, чтобы отпустить на волю, не могла. Я играла в его общественные игры, работала, уподобляясь офисному планктону, встречалась с его друзьями и радовалась успехам. Я жила его счастьем, как могут жить только сущности. Я стала его личной тенью, он, не подозревая - моей пищей.
Римма права. Я уже опоздала, нельзя тянуть дольше.
С того дня все изменилось. Я возвела высокий и крепкий забор, через который милый мальчик не мог перебраться, он выбивался из сил, терял интерес. Первые недели приходилось трудно, Стас, еще полный надежды и непонимания, задавал вопросы, протягивал руки, предлагал все свое внимание. Я, как послушная ученица, получившая домашнее задание от строгой учительницы, выполняла требования с педантичной четкостью. Не прошло и двух месяцев, как Стас отпустил ситуацию на самотек, его изнурили мои подавленность и замкнутость. Прекрасная, легкая и счастливая влюбленность жаждала подтверждений чувств, жертв, подпитки, и лишенная всего, начала увядать. Еще через месяц я уловила новый запах на его одежде, вскоре он появился в нашей постели. Стас начал приходить в себя, ему понравилась жизнь с новыми дозволениями, в ней не находилось места ограничениям и потухшим глазам, в ней он снова был кому-то нужен и важен. Мои остатки внутренностей скручивало в жгуты от боли. Оставалось недолго.
Часы показали восемь вечера или десять, я не помню. Помню, лежала на кровати и бездумно таращилась на один и тот же абзац в книге. Стас отворил дверь квартиры своим ключом и тихо зашел в комнату. Сел у моих ног на кровать и осторожно высвободил и отложил в сторону потрепанное издание. Он молчал, не зная, как начать. Я внутренне содрогнулась, мне казалось, что он кричал.
-Я хотел поговорить, - робко начал он.
-Хорошо.
Мы прошли в смежную с гостиной столовую, в тишине опустились на мягкие стулья. Не то, чтобы это имело значение, но мозг фиксировал все детали, и даже мягкие стулья стали важной частью того вечера. Я искоса отметила бледное лицо и потемневшие глаза, до последнего избегая прямого взгляда. Бесполезное чувство вины сутулило крепкие мужские плечи. Мне стало его невыносимо жаль, и я задала повисший в воздухе вопрос первой, желая закончить все это как можно скорее: