Каждый раз, когда мне приходилось подчиняться указам этой стервы, в моей душе закипала просто невиданная злость. Но я из последних сил взял себя в руки, теша мыслью, что совсем скоро получу такой долгожданный диплом и смогу наконец стереть с лица этой несносной упрямицы улыбку, полную яда, и встал, бесстрастно смотря прямо в карие, полные льда и колючек глаза.
Несмотря на то что отвечал я самый первый, на мой опрос профессор Д’Лионкур потратила больше всего времени — двадцать пять минут. За эти двадцать пять минут она спросила меня почти весь курс нейрохирургии, причём целенаправленно спрашивала в основном практические аспекты и тонкости, поскольку всё остальное я и так знал в совершенстве, ведь я дежурил вместе с ней в отделении пятый год подряд. И вполне закономерно что на бо́льшую часть вопросов ответить правильно я не смог, хотя и изо всех сил пытался сообразить. В конце этой изощрённой пытки, а по-другому этот «опрос с целью выявления начального уровня знаний» я назвать никак не мог, наш преподаватель ядовито поинтересовалась:
— И на сколько же баллов, мистер Реддл, вы оцените свой ответ?
— На пять, — сквозь зубы процедил я, прекрасно понимая, что эта стерва сумела-таки завалить меня, особенно учитывая тот факт, что я в надежде на то, что вести у нас будет профессор Байер, и не готовился особенно к сегодняшнему занятию.
— По шкале Глазго?[1] — с иронией в голосе уточнила она, а моей душой завладела ещё большая злость, потому как я единственный в этом помещении мог оценить её шутку. — Напомните-ка мне, мистер Реддл, какому состоянию соответствуют пять баллов по шкале Глазго?
— Глубокая кома, — уже сгорая от злости, тихо ответил я, только сейчас поняв, что своими же руками закопал себя.
— И что у нас происходит в состоянии глубокой комы? — снова флегматично поинтересовалась профессор Д’Лионкур.
— Неразбудимость, отсутствует защитная реакция и движения на боль, симптом Кернига, мозаичные изменения роговичных, зрачковых, кожных и сухожильных рефлексов. Возможно сохранение спонтанного дыхания и сердечно-сосудистой деятельности при выраженном их нарушении, — отчеканил я давно заученный текст, и только благодаря тому, что пристально смотрел в глаза этой инквизиторше, смог заметить промелькнувшую буквально на одну секунду едва заметную улыбку. Причём вовсе не ядовитую, а… довольную. Но мираж сразу исчез, а я услышал наконец итог нашей «беседы»:
— Что ж, хоть и при выраженном нарушении, но дыхание всё-таки сохранено. Так что я поставлю вам вместо нуля… единицу. Присаживайтесь, мистер Реддл. Следующая — мисс Браун.
Тяжело вздохнув и ещё раз убедившись, что это будут самые долгие две недели в моей жизни, я опустился на стул, а в это время встала та самая кокетка, решившая пригласить меня на свидание. Но на щеках Розы вместо яркого румянца была мертвенная бледность, а её руки дрожали от страха. Я недоуменно огляделся по сторонам и заметил, что и на лицах остальных моих одногруппников был написан неподдельный страх. Но, когда меня осенило о причинах этого страха, на моих губах тут же появилась усмешка: я просто представил, как же со стороны выглядел мой опрос, так как настолько привык к такому требовательному отношению, что даже уже и не обращал на это внимание. А вот остальные только сейчас осознали, что их ждёт в эти две недели.
— Ох, вот наказание, даже журнал не заполнили… — посетовала профессор Д’Лионкур, открыв левой рукой ту самую тоненькую папку, которую я в начале занятия кинул на преподавательский стол. — Кто у вас староста?
Мои одногруппники молча повернули головы ко мне, а я вновь встретился взглядом с профессором Д’Лионкур и ехидно улыбнулся.
— Чудесно! — воскликнула она с ещё более широкой и ядовитой улыбкой на лице. — Мистер Реддл, я очень рада, что старостой оказались именно вы, потому как у вас есть одно-единственное положительное качество — прекрасный почерк. И раз уж я оказалась в таком весьма беспомощном состоянии, то не могли бы вы помочь мне и заполнить журнал? И заодно выставить все оценки после того, как я закончу опрос?
— С удовольствием, профессор, — яда в моём ответе было не меньше, чем в её улыбке, но я не мог позволить этой стерве и дальше издеваться над собой. И мне было прекрасно известно, что чем спокойнее я реагировал на колкости этой невыносимой фурии, тем больше её это злило.