На следующей неделе наш преподаватель опять завалила меня на открытых переломах нижних конечностей. Жёстко и целенаправленно. А во время защиты моей истории по абсцессу мозжечка она смогла выцепить из пятидесяти рукописных страниц формата А4 один-единственный немного устаревший термин, который посчитала за ошибку, и в итоге вместо заслуженных пяти баллов я получил четыре.
Сначала я подумал, что эта стерва мстит мне за подорванную самооценку, но по прошествии нескольких недель я убедился в том, что её самооценка от моих слов никоим образом не пострадала. Профессор Д’Лионкур всё так же невозмутимо продолжала оперировать, появляться на людях, читать лекции студентам, проводить семинары. Ничего ни в её поведении, ни в манере одеваться, ни в чём-то ещё не поменялось. Но чем больше я начинал присматриваться к ней, тем больше странностей начинал замечать за собой: я стал ещё более разборчивым в девушках и прогнал от себя десяток, не меньше, без объективных на то причин. Хотя на самом деле они были.
Я вдруг отметил про себя, что меня начали раздражать слишком ярко накрашенные девушки. И у меня вдруг появилось чувство уважения к своей наставнице хотя бы за то, что она очень редко пользовалась косметикой, тем самым честно принимая свою внешность такой, какая она есть. И я вдруг отметил, что если бы не этот шрам, то ей даже и не пришлось бы сильно пользоваться косметикой: она была от природы вполне привлекательной женщиной.
Я вдруг с удивлением отметил про себя, что меня также стали раздражать слишком вольно одетые девушки. Мой взгляд всё чаще цеплялся за женщин, одетых в классические, стильные, элегантные платья и костюмы, а не броские, модные, пёстрые наряды. И каждый раз, когда я замечал в толпе такой образ, что-то в душе говорило мне, что я где-то его уже видел. И мне было абсолютно не по себе от этих мыслей.
А ещё я с удивлением отметил, что после окончания цикла нейрохирургии мне стало… скучно. Все оставшиеся в этом семестре циклы показались мне каникулами по сравнению с двумя неделями в середине ноября, когда я не вылезал из библиотеки и отчаянно добывал ценные крупицы информации. Все остальные преподаватели чуть ли не боготворили меня, пророча великое будущее в сфере медицины, и даже в самом страшном сне не могли представить себе, что по одному довольно короткому циклу я умудрился получить два нуля и единицу.
И совсем тоскливо мне стало после зимней сессии. В ту сессию я фактически готовился только к одному экзамену, причём готовился очень тщательно. И железная Ти не подвела меня: она всё-таки смогла найти, к чему придраться, и поставила мне в зачётку единственное «хорошо» за всю мою учёбу. Правда, на это ей понадобилось три с половиной часа и весь её запас силы воли. Но это «хорошо» на самом деле было более ценным, чем все мои «отлично», вместе взятые. А потом… всё закончилось.
Профессор Д’Лионкур вдруг ни с того ни с сего перестала проводить довольно тщательные опросы во время своих дежурств. И также она перестала контролировать время моих приходов в её отделение. Один раз я совершенно случайно опоздал на двадцать минут, но она мне даже слова не сказала по этому поводу. Свой последний семестр я фактически был предоставлен сам себе: ходил на обходы, ассистировал на операциях, но вот отпора не получал от слова «совсем». Это вводило меня в ещё большее смятение. А вот железная Ти…
Я с удивлением заметил, что чем ближе приближался июль и выпускные экзамены с моим заветным дипломом, тем лучше у моей наставницы становилось настроение. Чего нельзя было сказать про меня. И это обстоятельство было очень странным, ведь она обещала мне вместе с дипломом и палочкой вручить и свои извинения, что ознаменовало бы мою окончательную победу, но… что-то в глубине души подсказывало, что, вручив мне диплом, выиграет на самом деле эта стерва, а не я, так как у меня больше не будет повода приходить на её дежурства. И с приближением лета я всё больше погружался в раздумья по поводу одного-единственного, но такого важного вопроса: «Что мне делать дальше?»
И наконец, я вдруг с удивлением отметил про себя, что если я уйду из медицины, то мне будет… невероятно скучно. Ни в одной другой области, даже магической, я не мог применить свой совершенный ум настолько, насколько я сейчас использовал его. Ближе к лету многие больницы и университеты сулили мне буквально золотые горы, если я соглашусь пойти к ним в ординатуру, и многие предложения действительно были заманчивыми, но… я понимал, что только в одном отделении, где меня абсолютно не ценили и путь куда мне был абсолютно заказан, я мог по-настоящему проявить себя. И когда я честно признался себе в этом, то передо мной загорелась новая путеводная звезда, новая цель. Жребий был брошен, выбор — сделан, а моё настроение внезапно заметно улучшилось. И мне это чертовски нравилось.