— Олив, ты наказана до конца своих дней! Больше никаких сигарет, никаких свиданий, никаких вечеринок и ночёвок у подружек! Только школа и твоя комната!
— Что? — прохрипела я, убрав от лица руки и посмотрев на родителей, а потом, когда до меня дошёл смысл их слов, благодарно выдохнула: — Господи, спасибо!
Папа так и открыл рот от моих слов, мама его вообще не закрывала, а я шаткой походкой подошла к Кевину, положила ему на плечо ладонь и, стараясь говорить максимально серьёзным тоном, произнесла:
— Кевин, прости, но мы не можем быть вместе, — он так и замер от моих слов, а я набрала в лёгкие побольше воздуха и продолжила свой монолог: — Сам слышал, я наказана до конца своей, надеюсь, долгой жизни, а воля моих самых любимых и прекрасных родителей очень много для меня значит, и я никогда их не ослушаюсь, так что… Я всё понимаю, не каждый выдержит такую проверку отношений, и я тебя не виню в этом и желаю счастья в дальнейшем, а ещё найти замечательную девушку, такую, как Мэнди, например, и быть с ней счастливым. Всего тебе наилучшего, успехов в жизни и спасибо, что прибрался после наших вчерашних небольших посиделок, я бесконечно тебе благодарна!
Вот уже второй раз за два дня мой «бывший парень» выпадал в осадок, а я повернулась к не менее ошеломлённым родителям и сказала:
— И сейчас я отправляюсь в свою комнату, чтобы как следует обдумать своё ужасное, несносное, отвратительное, беспрецедентное, кошмарное, скверное, наглое поведение вчера, и как сильно я ранила вас им, и вообще, нет мне прощения за то, что я вчера мешала абсент с текилой… ой, то есть за то, что вообще пила, курила и… в общем, неважно, что вчера было, я сама ни черта не помню, но искренне раскаиваюсь в своём поступке и полностью принимаю наказание не выходи́ть из своей комнаты до конца своих дней. Кевин, ещё раз прости и будь счастлив!
С этими словами я застегнула кожанку и поползла в свою спальню, только вот не для того, чтобы корить себя, а чтобы как следует проспаться. Но не успела я подняться до середины лестницы, как до меня донёсся громкий смех папы и фраза:
— Чёрт возьми, даже меня так красиво ни разу не отшивали!
— Майкл?! — взвизгнула мама, а папа сквозь смех выдавил:
— Дорогая, да у нас растёт стерва! Кевин, прими мои соболезнования, но Олив… тебе же лучше будет, если вы какое-то время не будете вместе. Ты же понимаешь?
Я не услышала, понял ли Кевин, что ему действительно будет лучше держаться от меня подальше или нет, так как уже поднялась в свою комнату, но родители явно чуть-чуть оттаяли, и это было неплохо. Не знаю, заходили они ко мне в комнату в воскресенье или нет, потому что я быстро вымылась и сразу уснула, но, наверное, всё же заходили…
В понедельник, то есть на следующий день, я была тише воды, ниже травы, а мои мама и папа держали нейтралитет, и даже Брендон не слишком доставал, что не могло не радовать. Поздно вечером я пришла к ним в спальню и, поцеловав каждого, сказала им, что очень сильно их люблю и что мне очень стыдно за своё поведение в выходные. Конечно, они подумали, что я всего лишь пытаюсь подлизаться и смягчить своё наказание, но я-то прекрасно знала, что будет на следующий день, и что вспоминать потом всю жизнь они будут именно этот момент, когда я говорила им, что люблю их. Я и сама вспоминала то, как Том шептал мне это каждую ночь, и ненавидела себя за то, что так редко говорила ему эти слова сама.
Во вторник ровно в половину третьего было инсценировано моё похищение, ярко, красочно, правдоподобно. Через неделю нашли труп Олив Мари Майер, который опознали родители (не без помощи подкупного судебного эксперта-криминалиста), а шериф, который вёл это дело, через полгода замял его, и в итоге так и не нашли никаких следов.
За эти полгода мы с Лестатом купили виллу в Австралии, обустроили её под себя, в том числе и просторный подземный этаж, куда практически не проникал солнечный свет, а ещё нашли милую домработницу, Глорию. Через два месяца после приезда в Мельбурн я подала документы (поддельные, разумеется) в университет на медицинский факультет на пятый курс и принялась восстанавливать свою квалификацию. Больше не было весёлой тринадцатилетней школьницы Олив Майер, была лишь сирота Тиана Клодетта Велль, которой было двадцать пять лет и которая переехала в Австралию из Восточной Европы. Ни один человек, который познакомился со мной в то время, не мог даже предположить, что я была младше заявленного возраста на целых двенадцать лет, настолько я тогда постарела внутри.
Но не обошлось и без проблем. Получив полный и безграничный доступ ко всем своим счетам, я отчаянно пыталась забыться, начать жизнь с нового листа, но у меня это всё никак не получалось. И лёгкий алкоголь сменил крепкий, а потом подключился героин. Удивительно, но только под таким тяжёлым наркотиком я могла вновь и вновь переживать счастливые моменты прошлого, и с каждым разом доза и частота увеличивались, пока однажды не превысили критическую.