— Кажется, около пятнадцати процентов, — задумчиво произнёс он, отпив немного вина. — Может, чуть больше.
— За последний год было двенадцать. И то потому что мы в последнее время берём очень сложных пациентов. И умудряемся их ещё как-то выхаживать, и ты здесь играешь не последнюю роль, это правда. У меня в те годы летальность была сорок процентов минимум. То есть одна треть моих пациентов умирали. Или у меня на столе, или после операции, или при эвакуации в госпитали. Лекарств… почти не было. По крайней мере, такого разнообразия, какое есть у нас сейчас. Порой в ход шли подручные материалы. И бывало, что нас перемещали вместе с пациентами, поскольку немцы постоянно наступали. И не все переживали эти перемещения.
— Как ты оказалась в концлагере?
— Ты понял уже, наверное. Немцы всё-таки захватили наш госпиталь. Макса убили прямо у меня на глазах, поскольку он оказывал активное сопротивление. Он ненавидел фашистов всей душой, так что его трудно в этом обвинять… а я ему помогала. И в итоге к нему приставили ствол, а меня крепко держали, приставив нож к лицу. И когда… прозвучал выстрел, я ничего не смогла с собой поделать и рванула к нему. Так у меня появился этот шрам на щеке. А потом всех пленных отправили в концлагерь.
— А как туда попала Делла? — вдруг спросил Том, поставив пустой бокал на столик между нами.
— Я тебе и про неё рассказала? — ошеломлённо переспросила я, на что он лишь кивнул в ответ. — А что конкретно я тебе говорила?
— Она заболела тифом, и ты боялась, что её найдут, — тихо пояснил Том.
— Ясно, — протянула я, думая, как лучше поступить. — Том, знаешь, я не уверена, что имею право рассказывать тебе эту историю, потому что она касается не только меня…
— Я умею держать язык за зубами, поверь мне, — невозмутимо заметил он. — Тем более что я опять могу услышать твои… ночные разговоры. А не хотелось бы снова возвращаться к этой теме потом, она… очень непростая. Но я бы хотел дослушать до конца.
— Да, наверное, ты прав, — согласилась я после нескольких минут молчания. — Что ж… Делла… она из еврейской семьи, раньше жила в Варшаве, и имя у неё было — Далия. Но она вышла замуж на англичанина, переехала в Лондон, какое-то время была счастлива, оперировала у профессора Байера, он тогда только-только стал заведующим, а она получила диплом. А потом немцы вошли в Варшаву. И Делла рванула к своим родным, в надежде, что сможет помочь им всем перебраться в Англию. А в итоге её вместе с родными отправили в концлагерь, как еврейскую семью, весьма зажиточную, надо сказать. К тому времени, как я попала в Дахау, она была крайне истощена. Но врачам было всё же немного легче, чем остальным, ведь у нас был шанс и дальше работать медиками и лечить других заключённых, а не выкладывать дороги и заниматься прочей… работой, на которой мало кто выживал, если честно.
Я немного перевела дыхание и посмотрела в глаза Тому, но он тихо слушал меня, поэтому я продолжила свой рассказ:
— Если на фронте у меня была летальность сорок процентов, то в Дахау — сто. И не потому, что я была плохим врачом. Просто я знала, что те люди, что приходили к нам, — не жильцы. Над частью заключённых проводили жуткие медицинские опыты. И нас порой даже заставляли участвовать в них и фиксировать результаты. Те люди, что приходили к нам с какими-то лёгкими повреждениями, мы их лечили, конечно, но лекарств было ещё меньше, чем на фронте. И если у кого-то гноящаяся рана переходила в сепсис — его отправляли в газовую камеру, а потом в печи, как отработанный материал. А больше всего немцы боялись вспышек инфекционных болезней, и тифа — особенно. Если в каком-то бараке, где жило полторы тысячи человек, вдруг находили одного больного тифом — то в газовые камеры отправляли всех, не разбираясь, кто здоровый, а кто больной. Теперь ты понимаешь, почему я так боялась?
— Как же Делла смогла заболеть им?
— Наверное, стоит начать с того, что её изнасиловали. Не знаю кто, может, кто-то из заключённых или охраны. Но факт в том, что она после этого забеременела. И я своими руками вызывала ей преждевременные роды. Беременных тоже сразу отправляли в печь, такие работники были им без надобности. Но мне тогда стало так жаль эту женщину, ведь она, даже несмотря на ситуацию, всё время поддерживала остальных, только благодаря ей мы ещё как-то держались и помогали другим. И после моего вмешательства она совсем ослабла. И заболела. Я прятала её, как могла, прекрасно понимая, что если её найдут, то в печь отправят всех нас. Но всё же я смогла её выходить. Я отдавала ей половину своего мизера еды, каким-то чудом выкрала антибиотики из немецкого медпункта. А потом наш лагерь освободили американцы. И мы с Деллой отправились домой, в Лондон.