— Ты вроде говорила, что она была замужем? — уточнил Том, а я улыбнулась тому, что он так внимательно меня слушал.
— Да, была. Но её муж, узнав, что жена… пропала где-то в Европе, снова женился и преспокойно жил дальше. Она даже видела его пару раз, правда, он сделал вид, что не узнал её. Она действительно изменилась за это время, но поверь мне, не настолько, чтобы её было не узнать. Но Ди, знаешь, она на самом деле удивительная: она простила его, отпустила и просто стала жить дальше. Я бы так не смогла. Я до сих пор не могу отпустить всё это. И это именно благодаря ей профессор Байер взял меня к себе в ученицы. С возвращением в Лондон мой титул и состояние ко мне вернулось, конечно, а вот мой диплом… Делла была единственной, кто мог реально подтвердить, что я врач. И она это сделала. Она чуть ли не умоляла Генри дать мне шанс подтвердить свои знания, и я не подвела её. А потом закончила ординатуру за два месяца, блестяще сдав все экзамены. Но не потому, что я была такой одарённой, а потому что за время войны привыкла быстро решать задачи и быстро схватывать материал. Вот и всё.
— А почему она взяла себе такое имя?
— Наверное, чтобы начать жизнь с чистого листа, — предположила я, допив вино и поставив бокал на столик перед собой. — Меня, кстати, тоже звали по-другому.
— Как? — сразу заинтересованно спросил Том.
— Татьяна.
— Та… — он попытался повторить, но у него ничего не вышло. — Повтори, пожалуйста.
— Таня, — улыбнувшись, предложила я более короткий вариант, но Том не смог повторить и его, поскольку в нём были довольно мягкие звуки. — Ладно, не заморачивайся, потому я и поменяла имя. Тина.
— Тина, — так же тепло улыбнувшись, повторил он. — Тиана. Похоже. Красивое имя…
— Может быть. На самом деле, я очень рада, что Делла и Генри… сошлись, у Генри тоже не совсем простая судьба. Он был женат, почти двадцать пять лет назад. Но его жена не была врачом, а он был так увлечён медициной, нейрохирургией, и почти что ночевал в операционной и отделении. И в итоге та сбежала к любовнику, а потом развелась, забрав с собой и их общую дочь. Но как я поняла, Генри не считает её виноватой, он скорее винит во всём себя. Они очень похожи с Деллой, оба готовы простить всем что угодно… Жаль, что детей у них не будет…
— Почему ты так решила? — удивился Том. — Делла сама тебе сказала, что не хочет ребёнка?
— Ты даже представить себе не можешь, как она его хочет, — с тянущей печалью в голосе ответила я. — Даже тогда, в концлагере, она долго не давала мне вызвать у неё выкидыш, ведь это был ребёнок, пусть и зачатый… вот так. Но когда немцы нашли беременную, и потом она пропала, я смогла убедить Деллу, что лучше убить одного… чем обречь на смерть двоих. Всё равно нам этого ребёнка было не выходить. И после этого у неё не может быть детей, сам Дэвидсон подтвердил это. Вот и всё. И я очень прошу тебя, пусть это всё останется между нами, ладно?
— Конечно, — сразу согласился он. — Никто больше об этом не узнает.
— Спасибо, — тихо выдохнула я, неотрывно смотря в угольно-чёрные глаза. — Ну что, Том, тяжело тебе пришлось в годы твоей учёбы? Какая-то стерва с дрянным характером хотела поставить под сомнение твои знания и поставила тебе вместо желанной пятёрки — четыре по одной из дисциплин, несмотря на то что по всем остальным у тебя исключительно «отлично». И опросы на дежурствах, в чистом отделении, где у тебя были все возможности наглядно учиться, а потом и ассистировать на операциях. А дальше довольно подробная ординатура, по желанной специализации. И вместо ведущей клиники в Лос-Анджелесе ты работаешь в немного менее известной, с зарплатой в месяц, сопоставимой по значениям с зарплатой всех сотрудников больницы, в которой я работала медсестрой в СССР, причём за год. И то, скорее всего, ты их немного потеснишь. А первый умерший пациент у тебя был спустя полгода после начала работы, и то потому, что та самая стерва тебе его дала и не предупредила, что радикально оперировать его не стоит.