*"Несчастный случай... Падение с лестницы..."* – пронеслось в его сознании, перекрывая вой боли. Но то, что он только что ощутил... Это не было случайностью. Не было неловким движением или головокружением. Это был чистый, неразбавленный **ужас** перед насилием. Перед убийцей. Перед тем, кто толкнул.
Его вырвало. Судорожно, болезненно, в пластиковое ведро для мусора рядом со столом. Он стоял, согнувшись, дрожа всем телом, слюна и слезы стекали по лицу, смешиваясь с потом. Мигрень била молотами по вискам и затылку. В ушах звенело.
Когда первый спазм прошел, Лео медленно выпрямился, опираясь на стол. Он посмотрел на шкатулку, лежащую в открытом чемодане. Темное дерево, перламутр, древний символ дерева. Теперь она казалась ему не артефактом, а урной. Урной, хранящей последний крик души.
*Убийство.*
Слово гулко отозвалось в пустоте предварительной зоны и в его собственном, все еще бьющемся в панике сознании.
Официально – несчастный случай. Закрытое дело. Кто поверит архивариусу с ПТСР, который утверждает, что "почувствовал" убийство через прикосновение к шкатулке? Его тут же отправят на повторную экспертизу или, что вероятнее, уволят за неадекватность.
Но он *знал*. С абсолютной, жуткой ясностью, которую принесла эта волна леденящего ужаса. Ольгу Воронцову убили. И ее последнее чувство, ее чистый, животный страх, теперь навсегда прожигали его собственную память.
Лео медленно снял запачканные перчатки, выбросил их в ведро. Руки дрожали. Он налил воды из кулера в бумажный стаканчик, с трудом сделал несколько глотков. Вода казалась металлической.
*Что делать?*
Игнорировать? Запереть этот чемодан в самый дальний угол архива и попытаться забыть, как забывал сотни других болезненных эхо? Но он уже не мог. Этот черно-фиолетовый кошмар был теперь частью него. Как осколок в ране.
Он посмотрел на шкатулку. Символ дерева на крышке казался насмешкой. Корни уходят в прошлое, которое он не мог игнорировать. Ветви тянутся... куда? К правде? К новому витку безумия?
Лео Петров, бывший военный психолог, ныне хранитель мертвых вещей, чувствовал, как тихое убежище его архива рушится. Стены, защищавшие его от хаоса внешнего мира и хаоса внутри, дали трещину. И сквозь нее дул ледяной ветер с того света, неся с собой запах лжи и обещание новой боли. Первая тень прошлого легла на его жизнь. И она была кровавой.
Отлично, продолжаем погружение в тревожный мир Леонида. Начало расследования...
Тишина предварительной зоны после отзвуков его собственной тошноты казалась гулкой, обвиняющей. Воздух все еще вибрировал от черно-фиолетового эха смерти. Лео стоял, опираясь о холодный металл стола, ладони влажные даже без перчаток. Взгляд неотрывно прилип к шкатулке, лежащей в чемодане. Перламутровые инкрустации теперь казались ему слепящими, как осколки льда под адским светом.
Убийство.
Слово пульсировало в такт остаточной боли в висках. Не абстракция, не криминальная хроника. Конкретный, жестокий акт, последний миг которого он *ощутил* на собственной шкуре. Ужас Ольги Воронцовой был теперь его ужасом. Ее падение – его падением в бездну кошмара.
«Что делать?» – вопрос вертелся, как заевшая пластинка. Закрыть чемодан. Задвинуть его в самый темный угол архива. Засыпать коробками с «Перепиской Городской Управы 1898-1902 гг.». Попытаться забыть. Как он забывал тысячи других эхо. Но это было невозможно. Этот черно-фиолетовый вихрь выжег в нем дыру. Он *знал*. С абсолютной, мучительной ясностью, которую не могли дать ни логика, ни улики. Он был свидетелем. Единственным свидетелем последнего мгновения Ольги Воронцовой. И его показания были записаны не на бумаге, а на его израненной психике.
Лео сглотнул ком в горле. Игнорировать – значило предать. Предать ту женщину, чей последний крик души застрял у него в глотке. Предать самого себя. Его старая жизнь закончилась взрывом, эта – только что началась падением. Но оба события объединяло одно: несправедливость и насилие, оставшиеся безнаказанными. Тогда он был беспомощен. Теперь… Теперь у него был этот проклятый дар.
С трудом, шатаясь, он подошел к кулеру, налил еще стакан воды. Руки дрожали так, что вода расплескивалась. Он сделал несколько мелких глотков, пытаясь унять тошноту и прояснить мысли. "Действовать как архивариус. Системно. Найти хоть что-то, что можно проверить."
Он осторожно, не глядя прямо на шкатулку, закрыл крышку чемодана. Монограмма «О.В.» теперь казалась ему эпитафией. Затем он подошел к коробке с документами. Там должны быть… что? Завещание? Документы на собственность? Что-то, что могло стать мотивом.