Они обошли бывшие спальни, столовую, игровую. Лео прикасался к стенам, к остаткам кроватей. Картина была однообразной: скучная рутина страдания. Ничего конкретного об Артеме или Грошеве.
Спустились в подвал. Холод, сырость, запах земли и гнили усилились. Здесь были склады, котельная. И... запертая железная дверь в дальнем углу. Не похожая на другие.
– Хранилище? Бомбоубежище? – предположил Морозов, пробуя массивный замок.
– Нечто худшее, – тихо сказал Лео. От двери исходил иной поток. Концентрированный ужас (черно-фиолетовый, как у Ольги, но без падения), боль (кроваво-красные вспышки) и... все то же покорное отчаяние (глухой серый). И здесь же – слабый, но различимый шлейф грошевского цинизма и удовольствия (черно-коричневый и стальной).
– Здесь, – сказал Лео, положив ладонь на холодный металл двери. – Здесь происходило что-то... очень плохое. Долгое время. Эхо детей... оно здесь сильнее всего. И он... Грошев... часто бывал здесь. Получал от этого... удовлетворение.
Морозов вызвал техников. Дверь вскрыли. За ней оказалась не комната, а узкий, сырой коридор, ведущий вниз. В почти полной темноте фонари выхватили несколько крошечных камер с зарешеченными дверями. Как карцеры. В одной – рваный матрас на цементном полу. В другой – игрушечная машинка, заржавевшая до неузнаваемости.
Екатерина вскрикнула, зажав руку у рта. Морозов выругался сквозь зубы. Лео подошел к машинке. Прикоснулся. Волна. Не общая, а конкретная.
Мальчик. Артем? Плачет в темноте. Голодный. Больной.
Шаги. Тяжелые. Знакомые. Грошев.
Голос. Масляный, фальшиво-добрый: "Ну что, Артемушка? Готов быть хорошим? Готов работать на дядю Стэна?"
Страх. Леденящий. Ребенок сжимается в комок. Сопротивление. Слабый шепот: "Не хочу..."
Удар. Резкая боль в боку. Циничный смешок.
Обещание: "Будешь слушаться – мамочку найдешь. Будешь упрямиться – сгниешь здесь. Выбирай."
Покорность. Горечь. Ребенок кивает, слезы текут по грязным щекам. Сдача.
Лео отдернул руку, как от огня. Его вырвало прямо на цементный пол подвала. Мигрень ударила молотом по вискам. Он прислонился к холодной стене, дыша прерывисто.
– Он... использовал их, – выдохнул он, глядя на Екатерину и Морозова сквозь пелену боли. – Не просто бил. Не просто морил голодом. Он... ломал. Заставлял подчиняться. Использовал для... чего? Для работы? Для чего-то еще? Исчезновения... они могли быть "списанием" тех, кто сопротивлялся слишком сильно... или тех, кого "продали". Артем... он сдался. Он стал "хорошим". Значит... он мог быть "продан" или "передан".
Техники нашли под развалинами в углу одной из камер истлевший клочок ткани. В кармашке детских штанишек. Вышивка: "А.К." Артем Калинин. И... нарисованный карандашом грубый план. Стрелки. Помеченное крестиком место в лесу за городом. Рядом – детская рожица и слово: "Надежда?"
***
Лесное место, отмеченное на детском плане, оказалось заброшенной фермой. В полуразрушенном амбаре, под слоем навоза и соломы, поисковики нашли неглубокие захоронения. Не Артема. Троих других детей из списка пропавших из "Рассвета". Тела были со следами длительных побоев и истощения.
Артема Калинина не нашли. Ни живого, ни мертвого.
Грошева арестовали в его роскошном кабинете в сети аптек. Он отнекивался, кричал о клевете, пытался давить именем и связями. Но улики были неоспоримы: письма-подделки с его эмпатическим "автографом", показания бывших "воспитанников", наконец-то нашедших в себе силы заговорить под защитой Фонда Екатерины, страшные находки на ферме. Система, когда-то защищавшая таких, как он, дала трещину после падения "Древа". Его "уважаемое" имя стало позором.
Лео сидел в своем кабинете, глядя на отчет Морозова. Дело было закрыто. Грошев – под следствием, ему светило пожизненное. Трое детей обрели, наконец, могилу и покой. Но Артем...
На столе лежала та самая игрушечная машинка, найденная в камере. Лео осторожно прикоснулся к ней. Покорность. Тоска. Но и... смутное воспоминание о ласке. О матери? О мимолетной доброте кого-то из персонала? И слабый след. Не боли. Усталости. Долгой дороги. И... запах моря? Смутный, далекий.
Дверь кабинета открылась. Вошла Екатерина. Ее глаза были красными от слез, но в них светилась не сломленность, а ярость воина.
– Спасибо, Леонид, – сказала она тихо. – За них. За то, что нашли. За то, что не дали забыть.
– Артема нет, – сказал Лео, не отрывая взгляда от машинки.
– Но его след есть, – возразила Екатерина. – Ты же чувствовал. Дорога. Усталость. Море. Мы не остановимся. Мой фонд бросит все ресурсы на поиск. Найдутся люди, которые что-то знали. Кто-то водил машины, оформлял документы... Грошев не действовал в одиночку. Мы найдем ниточку.