Он замолчал, глотнул из стакана.
– Потом... голоса. В голове. Незнакомые. Злые. На том ихнем горном... – Он сглотнул. – Я не псих, Петров. Не был. Но это... это сводит с ума. Я слышал, ты теперь... специалист по такому. По вещам, которые кричат. Возьми. Почувствуй. Скажи, что с ним делать? Сжечь? Утопить? Или мне уже прямая дорога в дурку?
Лео смотрел на кинжал. Его дар молчал. Но не потому, что там не было эха. Потому что эхо было слишком сильным, слишком древним, слишком чужим. Оно не взывало. Оно поглощало. Как черная дыра. Прикосновение к нему обещало не просто мигрень. Оно обещало провал. В бездну чужой, агрессивной памяти.
Но он видел страх в глазах Семенова. Настоящий, животный. Видел тень "Верблюда", нависшую над ними обоими. Он не мог отказаться.
– Отдай мне его, – тихо сказал Лео. – Я разберусь.
Семенов с явным облегчением толкнул кинжал через стол.
– Бери. И убирайся отсюда. Пока я не передумал и не воткнул его тебе в горло, лишь бы этот взгляд исчез.
Лео осторожно взял кинжал. Кость рукояти была ледяной, несмотря на тепло в баре. Пустота обволакивала его руку, пытаясь проникнуть глубже. Он сунул кинжал во внутренний карман куртки, стараясь не касаться его напрямую. Чувство глубокого, первобытного неблагополучия не отпускало.
– Семенов, – Лео встал. – Тот аул... "Дальний". Что мы там на самом деле делали? Ты командовал операцией. Я... был психологом. Но потом взрыв... многое стерлось. Что случилось до взрыва?
Капитан Семенов побледнел. Его глаза метнулись к двери, потом к стакану.
– Забудь, Петров, – прошипел он. – Забудь "Дальний". Бери свою дьявольскую штуку и проваливай. Некоторые двери лучше не открывать. Никому. Никогда.
***
Вернувшись в Центр, Лео заперся в своей звукоизолированной комнате для работы с артефактами. Комната была пустой, с мощной вентиляцией и только одним столом под яркой лампой. Кинжал лежал на столе, черный клинок поглощал свет, красный глаз на рукояти казался живым.
Лео долго готовился. Дышал. Медитировал. Ставил психологические барьеры. Он больше не был тем испуганным архивариусом, что боялся прикоснуться к шкатулке Ольги. Он был исследователем. Воином света, идущим в темноту по своей воле. Но кинжал... он пугал его по-другому. Своей древностью и бесчеловечностью.
Он надел тонкие сенсорные перчатки – не для защиты рук, а для смягчения контакта. Прикоснулся к костяной рукояти. Кончиками пальцев.
Мир рухнул.
Не вспышка. Не волна. Падение. В бездну не времени, а сознания. Чужого. Коллективного? Древнего.
Картины:
Горные ущелья, залитые лунным светом. Костер. Танцы в звериных шкурах. Ритмичные удары в бубен. И жертва. Молодой воин, привязанный к скале. Кинжал в руках Шамана с татуировкой кровавого глаза на лбу. Удар. Крик. Кровь, льющаяся на древний алтарь. Воодушевление толпы. Экстаз.Жажда силы через боль.
Резня. Этот же кинжал в руках вождя. Им вспарывают животы врагам, вырезают сердца. Страх жертв (черно-фиолетовый) смешивается с яростью победителей (алый) и холодной, ритуальной жестокостью шамана (темно-бордовый). Кинжал пьет боль. Поглощает страх. Растет в силе.
Современность. Гора "Верблюд". Аул "Дальний". Не мирные жители. Укрепленная база. Боевики того же клана, возродившие древние культы. Кинжал – в руках их лидера, седого старика с безумными глазами. Он режет пленного русского солдата. Тот же ритуал. Та же жажда силы через чужую агонию.
Лео задыхался. Он чувствовал не просто эмоции. Он чувствовал саму суть кинжала. Он был не орудием убийства. Он был аккумулятором. Проводником. Он собирал страх и боль жертв, их последние мучительные эмоции, и передавал их владельцу, питая его жестокость, его уверенность, его... что-то еще. Что-то темное и голодное.
И тут... он увидел себя. Молодого. В военной форме. С блокнотом психолога. Он стоит на краю ямы. В яме – тела. Не боевиков. Местные. Старики. Женщины. Ребенок. Расстрелянные в спину. И над ямой – Семенов. Его лицо искажено не яростью, а паникой. Он что-то кричит солдатам: "Быстро закопать! Это не они! Ошибочка вышла! Ни слова!"