Лео почувствовал, как почва уходит из-под ног. Два кошмара – кинжал и пропавший мальчик – сплелись в один невообразимый узел. Он вспомнил слабый след от машинки Артема: усталость, долгая дорога, запах моря... И древний ритуал с кинжалом: море крови, но не соленой воды...
– Грошев... – прошептал Лео. – Он был не вершиной. Он был звеном. Звеном в цепи, ведущей куда-то... глубже. К клану? Но зачем детям? Для чего?
В этот момент по всему зданию Центра погас свет. Аварийное освещение вспыхнуло тусклым красным. Раздался оглушительный вой сирен. Не пожарной тревоги. Системы безопасности.
– Взлом! – закричал Морозов, хватая рацию. – Все посты, доложить обстановку! Код "Крепость"!
На мониторе на стене Лео мельком увидел камеры наблюдения. Фигуры в черном. Маски. Тактическая экипировка. Не полиция. Не ФСБ. Профессионалы. Они двигались как тени, нейтрализуя охрану Центра без лишнего шума. Их цель была очевидна – глубокий подвал. Сейфовая комната.
– Кинжал! – понял Лео. – Они за кинжалом! Как они узнали?!
– Артем... – в голосе Екатерины прозвучала догадка, граничащая с ужасом. – Его отпечатки... это не случайность. Это... метка. Приманка. Или ключ.
Лео не думал. Он рванул к двери.
– Куда?! – крикнула Екатерина.
– В подвал! Они не должны его забрать! – Он помнил силу кинжала, его жажду страдания. Отдать его в такие руки...
– Безумие! Там бой! – закричал Морозов.
– У меня есть "ключ"! – крикнул Лео уже из коридора. Его ключ – его дар. Его проклятие. И его знание того, что скрывается в ауле "Дальний". Знание, которым теперь владел и кинжал.
Путь в подвал превратился в ад. Дымовые шашки заполняли коридоры едким дымом. Где-то хлопали выстрелы с глушителями – короткие, сухие. Лео двигался на ощупь, прижимаясь к стенам, его дар кричал о холодной, безэмоциональной жестокости (стальной серый) нападавших и панике (острый желтый) защитников Центра. Он видел обрывки через стены: охранник, падающий с перерезанным горлом; нападающий, методично обыскивающий комнату.
Он спустился в подвал. Дверь в сейфовую комнату была взломана. Внутри, в тусклом свете аварийных ламп, стояли трое. Двое – солдаты удачи, с автоматами наизготовку. Третий – худой мужчина в простой одежде, с капюшоном, надвинутым на лицо. Он держал в руках открытый сейф. Кинжал с кровавым глазом лежал у его ног. Но мужчина не брал его. Он смотрел на него. Его руки дрожали.
Лео шагнул в проем. Автоматы мгновенно нацелились на него.
– Стоять! – прозвучал резкий приказ.
Лео замер. Его взгляд был прикован к человеку у сейфа. Он почувствовал знакомое эхо: глубокую усталость, покорность, тоску... и запах моря. Слабее, чем от машинки. Заглушенное годами. Но это был "он."
– Артем? – прошептал Лео.
Мужчина резко поднял голову. Капюшон слегка съехал. Лицо... изможденное, преждевременно состарившееся, но с остатками черт того мальчика с фотографии. Глаза – полные нечеловеческой боли и... пустоты. Как у кинжала.
– Не... Артем, – прохрипел мужчина. Голос был чужим, надломленным. – Адамас. Раб. Ключ. – Он указал на кинжал. – Моя кровь... открыла его тогда... для них. Моя боль... питает. Они нашли меня... через отпечаток. Через боль. – Он содрогнулся, глядя на кинжал с животным страхом. – Он зовет... всегда зовет...
Лео понял. Ужасная картина сложилась. Грошев не просто продавал детей на рабство или для извращенных нужд. Он поставлял их клану "Кровавого Глаза". Для древних, изуверских ритуалов. Артема... его кровь использовали для "активации" или связи с кинжалом. Его страдания питали артефакт. Он стал "ключом" – живым проводником его силы. И теперь, когда кинжал пробудился от видений Лео и страха Семенова, клан нашел своего "раба" через отпечаток – метку, впитанную костью рукояти.
– Не бери его, Артем! – крикнул Лео. – Он сожрет тебя! Ты не раб! Ты свободен!
– Свобода? – Артем-Адамас горько усмехнулся. – Ее нет. Только боль. Только зов. Он... обещает конец. Если я верну его Дому. – Он медленно наклонился, чтобы поднять кинжал.
Охранники клана напряглись. Лео почувствовал их готовность убить (алый всполох). Но убить его было недостаточно. Им нужен был Артем живым. Как ключ.
Лео сосредоточился. Не на страхе. На образе из видения. На сцене у ямы в "Дальнем". На своем стыде. На вине Семенова. На страхе невинных жертв. Он собрал всю эту тьму – всю боль, ложь и ужас, которые кинжал так жаждал – и мысленно швырнул их на клинок, лежащий на полу.