Келлер и «Гренада» пробыли недолго. Сержант передал Лео толстый конверт с деньгами и листок с номером спутникового телефона.
– Это все, что смог. Надолго не хватит. Игнат знает, как связаться. Если что… если Волгин… звоните. Я не смогу приехать, но… предупредить смогу. – Он посмотрел на Анну, сидевшую на крыльце, закутанную в тулуп Игната. – Берегите ее. Она… – Он не нашел слов, лишь сжал кулаки. – Прощайте.
Келлер молча пожал Лео руку. В его глазах читалось облегчение и страх. Он сделал что мог. Теперь он должен был вернуться в свою клетку и врать Волгину.
Лео смотрел, как «кукурузник» с ревом поднимается в небо, увозя их последнюю связь с прежним миром. Они были одни. Трое сломанных людей в глуши, с пустотой вместо победы и страшной тайной, за которой могла прийти вся мощь «Омеги».
***
Первые недели были временем тихого падения в бездну последствий. Физических и душевных.
Анна медленно угасала. Отданная Хранителю часть жизненной силы не восстанавливалась. Она была как тень – бледная, прозрачная, вечно мерзнущая. Силы покидали ее. Она могла часами сидеть у печки, глядя в огонь, или смотреть в окно на бескрайнюю снежную равнину. Шаманские знания, анти-мелодия – все это ушло вместе с силой, оставив лишь слабые отголоски в ее памяти. Иногда она напевала ту колыбельную. Тихим, дрожащим голосом. И это было единственным напоминанием о той Анне, что пошла в Ущелье Эха. Лео видел ее ауру – тускло-голубую, почти прозрачную, с редкими, угасающими золотыми искорками. Как последние угольки в пепле. Она не жаловалась. Просто тихо существовала. Принимая свою плату.
Екатерина стала их якорем. Сильным, несгибаемым. Она ухаживала за Анной, добывала еду у Игната (старик делился своими скудными запасами и учил премудростям выживания в тайге), обрабатывала Лео обгоревшую руку, не давая развиться гангрене. Ее аура для Лео была маяком – теплым, плотным оранжевым шаром воли и заботы, пробивающим туман его искаженного восприятия. Она не позволяла им сдаться. Она напоминала Лео, что нужно есть, спать, двигаться, даже если единственным его желанием было сжаться в комок и забыться.
Сам Лео был поломанным инструментом. Его дар, некогда мучительный, но цельный, теперь был как разбитое зеркало. Он видел ауры урывками, слышал эмоциональные эхо сквозь постоянный гул в голове. Самые сильные чувства пробивались резко, болезненно: ярость Игната, когда он ругался на сломавшуюся технику (алый удар); его же тихая грусть по ушедшей жене (тяжелая синева); безмерная усталость Екатерины (тускло-коричневая); и вечный, мертвенно-голубой холод Анны. Шрам на лбу болел постоянно, реагируя на перепады давления, на холод, на стресс. Обгоревшая ладонь заживала мучительно медленно, два пальца действительно не чувствовались – нервные окончания были убиты. Он чувствовал себя калекой. Физически и ментально. Архивариус, который больше не мог разбирать архивы собственного восприятия.
Единственным светом в этой тьме были… тишина и Артем.
Тишина – абсолютная, звенящая. Ни гула земли. Ни шепота «Голодных». Ни леденящего душу присутствия Архитектора. Никаких следов Предела. Это было невероятно. После месяцев постоянного фонового ужаса эта тишина была как глоток чистого воздуха после удушья. Она доказывала, что их жертва, их отчаянный поступок – не напрасны. Мир был свободен. По крайней мере, от *этого* зла.
И Артем. Он нашел их через месяц. Как? Лео не спрашивал. Возможно, через остатки связи с Адамасом внутри него. Возможно, через людей Игната, которые «следят». Он пришел пешком по снежной целине, худой, изможденный, с глубокими тенями под глазами, но – живой. И *другим*.
– Леха, – было первое, что он сказал, увидев Леонида на пороге метеостанции. Голос был хриплым, но узнаваемым. И в нем не было ни капли того пустого эха Адамаса.
Они не бросались в объятия. Слишком много боли, слишком много неизгладимых следов между ними. Они просто смотрели друг на друга. Лео видел ауру Артема. Она была… странной. Не такой, как у других. Не сплошным цветом, а как бы мерцающей сетью. Серебристо-серые нити, соединяющие его с окружающим миром – с деревом дома, с камнями под снегом, с далеким лесом. И в этих нитях – отголоски. Не эмоций людей, а… памяти мест. Следы радости у костра, оставленные туристами годы назад; застывший ужас животного, погибшего в капкане; тихая печаль самого дома. Артем видел *связи*, оставленные сильными переживаниями в самой материи мира. И видел их *разрывы*. Как шрамы. Самым страшным шрамом был он сам – место, где нити обрывались, уходя в черную, бездонную пустоту. Память о Пределе. О Архитекторе.