Мгновенная вспышка. Не такая мощная, как от шкатулки, но отчетливая. Теплый, медово-янтарный цвет. И ощущение – глубокая, тихая грусть, смешанная с нежностью. Образ: старенькая книга в кожаном переплете. И обрывок мысли, женский голос, похожий на голос Ольги, но более молодой: "...как же быстро летит время, Сереженька..."
Лео отдернул руку, удивленный. Не ужас. Не ярость. Грусть. Теплая память. Возможно, о ком-то ушедшем? "Сереженька"... Муж? Брат? Он не знал. Но этот отблеск иной эмоции, не связанной со смертью, почему-то успокоил его. Ольга Воронцова была не только жертвой. У нее была жизнь. Полная разных чувств. И где-то там, в этой жизни, могла быть зарыта разгадка ее смерти.
Он выключил свет и вышел, запирая архив. Город за окном светился миллионами огней, каждый – чья-то жизнь, чьи-то эмоции. Море, в котором он тонул. Но теперь у него был маяк. Черно-фиолетовый маяк ужаса, зовущий в пучину. И он знал, что завтра вернется. К шкатулке. К эху. К поиску.
***
Дни слились в череду архивной рутины и навязчивых поисков в интернете. Лео выяснил, что похороны прошли тихо, наследство вступает в силу через месяц, а в особняке Воронцовых теперь, по слухам, часто бывает Глеб Сомов, "приводя дела в порядок". Дмитрий Воронцов, судя по соцсетям (аккаунт был открыт, полный постов в духе "мир дерьмо" и фотографий с вечеринок, которые выглядели как попытка заглушить отчаяние), находился в состоянии перманентного бунта. Екатерина Белова не появлялась на публике.
Лео ловил себя на том, что постоянно оглядывается по пути на работу и обратно. Искал в толпе высокую фигуру в темном плаще. Ничего. Но чувство наблюдения не исчезало. Оно витало где-то на периферии, как фоновый шум.
Он знал, что должен вернуться в особняк. Попытаться поговорить с кем-то. С Екатериной? Со слугами? Риск был огромен. Его заподозрят, вышвырнут, а то и вызовут полицию. Но бездействие сводило с ума сильнее мигреней.
Решение пришло неожиданно. Он наткнулся на анонс в культурной афише: "Вечер памяти О.С. Воронцовой. Благотворительный аукцион в поддержку Музея Современного Искусства". Дата – через три дня. Место – тот самый особняк на Пречистенской набережной. Организатор – Фонд Воронцовой. Фактически – Глеб Сомов.
Это был шанс. Попасть внутрь легально, под видом одного из гостей. Музейные работники иногда получали приглашения на такие события, особенно если музей был бенефициаром. Лео никогда не ходил – толпа, чужие эмоции, ад для его нервной системы. Но теперь... Теперь это был единственный путь.
Он подошел к Наталье, администратору, на следующий день.
– Наталья, вы не знаете, к нам поступало приглашение на вечер памяти Воронцовой? В особняк? – спросил он, стараясь звучать максимально нейтрально.
Наталья удивленно подняла брови.
– Леонид Игоревич? Вы хотите пойти? Это же светское мероприятие... – в ее голосе звучало недоумение. Лео-отшельник, добровольно идущий в гущу событий?
– Да, – он сглотнул. – Вещи ее... в фонде. Хотелось бы почтить память. И... посмотреть, где она жила. Для каталога, понимаете? Контекст.
Наталья все еще смотрела на него с легким подозрением, но покопалась в папке с входящими.
– Вот, было. Одно приглашение на музей. Директор, наверное, не пойдет – у него совещание. Берите, если хотите. – Она протянула ему элегантную карточку с золотым тиснением. – Только костюм приведите в порядок, а? – добавила она с тенью улыбки.
Лео взял приглашение. Оно обжигало пальцы. Билет в самое логово. Или в ловушку.
***
Вечер памяти. Особняк Воронцовой, обычно скрытый за забором, сиял огнями. У подъезда теснились дорогие машины, выходили наряженные гости. Лео, в своем единственном, немного поношенном, но чистом костюме, чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Каждый смех, каждое прикосновение, каждый взгляд бил по его психике калейдоскопом чужих эмоций: вежливой скуки (бледно-бежевый), тщеславия (ярко-розовый), делового интереса (холодный синий), фальшивого сочувствия (грязно-зеленый). Он держался в тени колонн, стараясь дышать глубже, "приглушая" регулятор в голове до минимума, что лишь немного смягчало атаку.
Зал был огромен. Парадная лестница – та самая – взмывала вверх слева. Лео невольно посмотрел на ее начало, на площадку второго этажа. Его бросило в холодный пот. Он "почувствовал" слабый, далекий отголосок того самого черно-фиолетового ужаса, как фантомную боль. Он отвернулся, сердце бешено колотясь.