Тея обмякла в цепях, её дыхание стало прерывистым и хриплым. Она была полностью изуродована. Потеря гордости для эльфа – равна смерти. Теперь на её теле была метка, напоминание того, что она не смогла. Не смогла их защитит. Не смогла уберечь. Не смогла помочь. Не смогла убить.
— Отлично, — прошептал Астериус, потирая руки, — а теперь покончи с этим. Убей её. Пусть её кровь станет последним ключом к моей победе.
Рэнвальд медленно поднял кинжал. Его рука занесла оружие для последнего, смертельного удара прямо в горло беззащитной девушки. Лезвие замерло в воздухе, готовое обрушиться вниз.
Но в тот самый миг, когда его латная перчатка, испачканная кровью, сжимала её волосы, а запах лаванды, всегда исходивший от неё, пробился сквозь смрад темницы, что-то внутри шлема треснуло.
Это был не физический звук. Это был разлом в самой ткани магического контроля. Волна боли, не физической, а ментальной, ударила в сознание воина с силой тарана. Запретные воспоминания, которые магия так старательно запечатывала и прятала в самые темные уголки его разума, хлынули наружу, снося все барьеры.
Он услышал в голове не приказы, а плач. Видения навалились одно за другим, горячие и острые, как клыки. Перед ним предстал зал тронного зала – не тот, что сейчас, а тот, что был в последние дни мира, когда окончательная ставка уже сделана.
На троне сидел Астериус, его тень стала ещё более великой и плотной, чем железный шлем Рэнвальда. Рядом – Сиена, её губы сложены в спокойную улыбку, как у королевы, знающей цену любой жизни. Эльбен и Лиам полусогнуты, их дыхание хрипло, кровь просачивается сквозь рваные одежды; они смотрели на Рэнвальда с таким же ужасом, с каким сейчас смотрела Тея, и их страх – как зеркало –раздирал его изнутри.
Он увидел сцены, которые не принадлежали ему в настоящем: как стражи врывались в залы, как пламя пожирало древние гобелены, как на его собственных пальцах – тех же, что сейчас в перчатках –сушились последние, капли жизни от людей, которых он клялся защищать.
Каждая картинка была ножом.
Каждая – обвинением.
И в центре всего этого пульсировал голос, тот самый голос, который вел его, – Астериус, смакующий свое власть и управляющий им, как куклой. Но голос больше не звучал как господство; он был уверенностью, что любое сопротивление – лишь предсказуемая деталь в его плане.
Рэнвальд почувствовал, как железо вокруг его сердца дрожит; не магические цепи, а то, что осталось от его человечности, взбунтовалось.
Рука, сжимающая горло Тее, стала тяжёлой, как весь мир.
Она дрогнула.
Он видел, как её глаза, расширенные ужасом, вдруг наполнились узором воспоминаний – не только ее страха, но и тех маленьких моментов, что связывали их: когда она, ещё девчонкой, учила его смеяться; когда под утро, у костра, она поправляла его плащ; когда в подвале они шептали клятвы, обещая не предавать друг друга. Эти обрывки были якорями, вырвавшими его из тьмы.
— НЕТ! — вырвался звук, и он был не команде Астериуса, не воле магии, а чему-то… живому. Это был крик наказанного и молящегося одновременно.
Астериус не ожидал бунта ощущения свободы – он ожидал послушного металла. Его глаза вспыхнули яростью, но в их свете уже мелькнула тень сомнения: инструмент мог рвануться. Он вскинул руку; тёмная энергия закрутилась вихрем и ударила по перчаткам Рэнвальда, желая вернуть контроль. Камни под ногами застонали; воздух стал густым от запаха сожжённой магии.
Рэнвальд не отступил. Каждый вздох отдавался в нём как стук молота. Он посмотрел на лицо Астериуса – на то, что это лицо значило в его жизни: обман, обещание силы, голод. Всё, что он когда-то защищал, было искажено для чужой игры.
Он сделал шаг назад и уперся коленями в холодный камень. Но не отступил от Теи. Клинок звякнул. Тея зашевелилась, ее веки дрогнули; в её лице отразилась надежда, тонкая как нитка, и та нитка стала для него светом.
— Хватит! — произнёс он, и голос его разрушил тишину. Он встал между троном Астериуса и израненной девушкой, развернувшись лицом к тому, кто считал себя богом. Его доспехи пульсировали багровым светом; руны жгли кожу изнутри, требуя покорности. Но он знал цену, знал плату – и потому готов был принять её.