Через несколько часов проснулся Том, и уже я пошёл отдыхать. Правда, отдохнуть мне удалось недолго, потому что в семь утра произошла четвёртая остановка сердца. В этот раз Том спасал Тину, а точнее, делал закрытый массаж сердца почти шесть минут. Как мне потом объяснил Лестат, дольше его делать смысла почти не было, ведь головной мозг может жить при отсутствии дыхания не дольше пяти, максимум семи минут. Но он спас её. Он смог. Только вот после этой остановки его виски покрылись белоснежной сединой. И в этот момент я понял, что это был наш последний шанс. Если сердце Тины остановится ещё раз — это будет последний раз. От этой мысли я сам чуть не поседел.
Два следующих дня мы с ним жили, словно находясь на пороховой бочке, ведь в любой момент сердце Тины могло остановиться. Но Том упрямо отрицал этот факт, упрямо повторял нам с Лестатом, что она очнётся, непременно очнётся, что он спасёт её. И то ли сам Бог был восхищен его упрямством, то ли удача действительно помогала смелым, но остановок больше не было. Спустя два дня Том смог вывести Тину из шока, а ещё через день она смогла дышать сама, правда, всё ещё находясь без сознания. С каждым последующим днём вокруг кровати Тины сокращалось количество приборов, сокращалось количество ежедневно вводимых ей лекарств, некоторые из которых я вводил самостоятельно благодаря объяснениям Тома и его доверию ко мне.
Поскольку двенадцатого мая в замок прибыл Арман с необходимыми компонентами крови и лекарствами, то теперь они с Лестатом могли поочерёдно покидать замок для… охоты, как они выражались. В один из таких дней Том попросил Лестата привезти ему кое-что, правда, я не расслышал, что именно. Когда Лестат, наконец, вернулся, то протянул ему небольшую книжицу в чёрном переплёте с пожелтевшими от времени страницами.
— Что это? — увидев книгу, заворчал Грюм, всё ещё до конца не доверявший Тому и ждавший от него подвоха. — Какая-то чёрная магия?
— Разумеется! — съязвил Том, протягивая ему книгу. — Вряд ли на свете есть книга, опаснее этой.
— Не дерзи мне, парень! — огрызнулся мракоборец, взяв книгу в руки и открыв титульник. — Александр Пушкин. Кто это?
— Невероятно тёмный маг! — дерзко парировал молодой хирург, протянув руку перед собой. — Я могу забрать её себе?
— Сначала ты расскажешь мне, зачем тебе нужна эта книга! — прорычал в ответ Грозный глаз, и к ним даже подошёл Дамблдор, чтобы попытаться смягчить конфликт.
— Аластор…
— Господи, Тина была права, когда говорила, что большинство волшебников просто неучи! — закатил глаза Том, вырвав книгу из чужих рук. — Это всего лишь стихи, болван! Неужели из-за моего желания почитать стихи своей жене меня обязательно надо сразу упрятать в Азкабан!
— Это «Евгений Онегин»? — полюбопытствовал Альбус, и тон доктора Реддла сразу стал мягче:
— Да. Тина очень любила, когда я читал ей вслух… Может быть, она очнётся, услышав своё любимое произведение… Северус, ты знаешь, как сорок лет назад называли твою жену в отделении, в котором мы с ней работали?
Я молча покачал головой из стороны в сторону, а затем заинтересованно посмотрел на него в ожидании ответа, и Том, усмехнувшись, произнёс:
— Железная Ти. Это прозвище дал ей профессор Генри Байер, её наставник, да мой, можно сказать, тоже, тогда, когда я только пришёл на первом курсе в нейрохирургическое отделение. А прозвал он её так потому, что несмотря на обстоятельства Тина всегда могла из них выкарабкаться. Ничто не могло сломить эту удивительную женщину. Знаешь, Северус, ты, может, и не поверишь мне, но долгие двенадцать лет многие реально боялись твоей супруги…
— А ты, Том? — с неприкрытым любопытством спросил Дамблдор, и доктор Реддл, закрыв на несколько секунд глаза и вздохнув, ответил:
— А я был готов упасть к её ногам, лишь бы быть рядом с ней. Был готов на что угодно… И я верю, что Тина справится и в этот раз, она выкарабкается… По-другому просто не может быть.
— Что ж, я думаю, что стоит попробовать, — тепло улыбнулся директор Хогвартса, а потом обратился к Грюму: — Аластор, это действительно просто стихи. Очень советую тебе послушать, замечательное произведение!
— Вот ещё чего!.. — буркнул он и вернулся на своё прежнее место в дальнем углу лазарета.
А Том, сев на стул рядом с кроватью Тины, принялся читать роман в стихах. Как же хорошо он читал! Все, кто были в тот день в лазарете, просто с замиранием сердца слушали, как он неспешно, выразительно, глубоко читал один стих за другим. Поскольку произведение было весьма объёмным, то охватить его сразу у него не получилось, да я подозреваю, что он даже и не планировал этого. С того дня Том в одно и то же время, примерно в четыре часа пополудни, когда были сделаны все дела, садился с книгой в руках у кровати Тины и читал по полглавы, иногда больше, иногда меньше.
К третьему дню слава о его таланте к чтению вслух достигла того уровня, что к четырём часам в лазарете собиралось достаточно людей, все одетые в белые халаты, как того и требовал главный хирург. Но он уже не ругался на большое количество посетителей, ведь все осложнения, которые могли возникнуть, уже обошли Тину стороной, и теперь её посещение было более свободным. Мне было так забавно наблюдать за тем, как Тонкс вместе с мисс Грейнджер и мисс Лавгуд сидели неподалёку и с трепетом слушали рассказ о повесе Онегине, читаемый глубоким бархатным баритоном. Вместе с Тонкс в лазарет к этому времени приходили и Кингсли Бруствер, и Римус Люпин, и даже Молли Уизли, которая очень боялась Тома и которая изначально пыталась не подпустить к кровати Тины близнецов Уизли и их младшую сестру, правда, безуспешно.
День за днём, всю неделю Том читал у кровати Тины. Когда он прочитал роман один раз, то упрямо решил пойти по второму кругу, ведь Тина к тому времени всё ещё не пришла в сознание. И с каждым днём надежды на то, что она очнётся, таяли на глазах. Том сам избегал разговоров со мной на эту тему, несмотря на то что на другие темы мы с ним в последнее время беседовали весьма непринуждённо. А вот Лестат открыл мне причину того гнетущего отчаяния, что потихоньку заполняло лазарет. По его словам, в ту, последнюю остановку, Тина была очень долго в состоянии клинической смерти, и была вероятность того, что к тому времени, когда Том заставил её сердце биться, мозг, та часть, что отвечала за её личность, могла умереть несмотря на то, что Тина теперь самостоятельно дышала, а её зрачки реагировали на свет.
На исходе седьмого дня надежда, казалось, покинула даже самого упёртого человека на земле. Я понял это, когда Том, не дочитав до конца тот объём, что читал обычно, закрыл книгу, с отчаянием опёрся локтями о колени и закрыл руками лицо. Я не сомневался, что он не бросит чтение и завтра опять сядет на своё прежнее место у кровати любимой, но сейчас его душу отравляло отчаяние. Этот яд уже давно отравлял всех присутствующих здесь, но сейчас, когда сдался последний, дольше всех сопротивлявшийся человек, надежда совсем покинула нас.
Всё то время, что Том читал, я стоял у изголовья кровати Тины. И когда хирург в неизменном тёмно-синем костюме уже собрался встать со своего места, отложив книгу в сторону, до нас донёсся едва слышный, но такой до боли родной голос:
— Я к вам пишу… чего же боле?.. Что я могу ещё сказать?.. Теперь, я знаю, в вашей воле… меня презреньем наказать… Но вы, к моей несчастной доле… хоть каплю жалости храня… вы не оставите меня…
Услышав это, моё сердце замерло на несколько секунд, а Том, присев обратно, с крайним изумлением на лице широко улыбнулся и произнёс:
— С возвращением, Тинь-Тинь…
— Привет, — прошептала она в ответ, открыв глаза и легко приподняв правый угол рта.
========== Глава 51. Словно сорок лет назад ==========
***
— Слава богу!.. Прости меня, любовь моя… Прости за всё… — прошептала я, с усилием вдыхая воздух в лёгкие, а по моему телу уже растекалась невыносимая боль, источником которой был нож, проткнувший насквозь мою грудную клетку.