Том с невыразимым страхом смотрел мне в глаза, а мной несмотря на боль завладевало спокойствие. Всё, что я сейчас хотела — это умереть, по-настоящему умереть, совсем. Я не была достойна этой жизни после всего, что я успела сотворить.
И вдруг я услышала голос Лестата. Он, как ангел смерти, как всегда появлялся в самый последний момент. Как всегда не вовремя. Том сразу приказал ему принести наркотический анальгетик, и буквально через минуту наркотик уже начал расходиться по моим венам, даря долгожданный покой. С этого момента я всё глубже и глубже погружалась в забвение, и до меня доносились лишь отрывки фраз.
«Она умрёт… сердце… моя кровь, — всё, что я смогла разобрать из полного страха голоса Лестата, а потом до меня донёсся голос Тома: — Она… Лестат».
Дальше слова стали сливаться в одну сплошную кашу, я уже не могла понять ничего. Я уже почти ничего и не чувствовала. Последним моим ощущением было то, как кто-то поднял меня на руки и куда-то понёс. И моё сознание погрузилось в небытие.
Боль. Первой всегда появлялась боль. Боль в груди. Я словно плыла в океане: то всплывала на поверхность, и мою грудь охватывали стальные тиски боли, то глубоко погружалась в тёмные воды, и боль исчезала, впрочем, как и всё остальное. Иногда до меня доносились отрывки фраз, но я не понимала их значения. Я не помнила голосов. Я просто слышала кусочки чьих-то разговоров сквозь толстый слой воды.
— Тина…
— Это он!..
— Вернись ко мне, прошу…
— Господи, помоги, умоляю… Забери меня… верни её…
— Тинь-Тинь…
— Как она?..
— Ещё два кубика…
— Я правильно делаю?..
— Да…
А потом я вдруг начала слышать сквозь толщу воды стихи. Такие до боли знакомые стихотворения, читаемые таким до боли знакомым голосом. Сначала до меня доносились отдельные строфы, перемешанные с обрывками разговоров, причём голосов стало намного больше, чем было до этого. Но с каждым разом, когда я слышала строфы, слой воды становился тоньше и тоньше, а слышала я всё лучше и лучше.
Я вдруг стала понимать, что теперь иногда я погружаюсь в сон, а иногда просыпаюсь. И после каждого… сна я чувствовала себя всё лучше и лучше. Лучше и лучше чувствовала, причём не только боль и звуки, ко мне возвращалась и вся остальная чувствительность. Мои мысли… становились быстрее, осознаннее. Мысли складывались в целые размышления. И появились сновидения. А ещё ко мне постепенно стала возвращаться память… Воспоминания перемешивались со снами, разные воспоминания, счастливые, печальные, кошмарные.
И тут я вспомнила, кому принадлежал этот чарующий голос, что читал мне эти стихи. Я вспомнила и сами стихи. Но когда я это осознала, голос вдруг замолчал на середине главы. Я немного подождала, вдруг это была вынужденная пауза, но Том не продолжил чтение. И тогда я решила продолжить сама, по памяти, так как этот отрывок знала в совершенстве:
— Я к вам пишу… чего же боле?.. Что я могу ещё сказать?.. Теперь, я знаю, в вашей воле… меня презреньем наказать… Но вы, к моей несчастной доле… хоть каплю жалости храня… вы не оставите меня…
— С возвращением, Тинь-Тинь… — услышала я бархатный баритон спустя полминуты и, открыв глаза и улыбнувшись, прошептала:
— Привет.
Я лежала на функциональной кровати, заботливо укутанная кем-то в лёгкое одеяло, а рядом со мной на стуле сидел он. Том. Красавец-Том в своём любимом хирургическом костюме тёмно-синего цвета.
— Как себя чувствуешь? — с широкой улыбкой на лице поинтересовался он.
— Нецензурные выражения использовать можно? — хрипло уточнила я, ведь мою грудную клетку всё ещё саднило от боли.
— Здесь дети… — оглянувшись по сторонам, ответил Том, усмехнувшись моему вопросу.
— Тогда нормально, — глубоко выдохнув, произнесла я, а потом неуверенно спросила: — Я всё-таки умерла?
Услышав мою реплику, Том громко рассмеялся и произнёс:
— Знаешь, мне немного обидно слышать такое, ведь я почти две недели боролся за твою жизнь.
— Но как такое возможно?.. — тихо проговорила я, ведь в моих последних воспоминаниях он выглядел совсем по-другому. В тех самых ужасных воспоминаниях… — Неужели мне всё это приснилось? Какой… какой сейчас год? Что произошло?..
— Ох, Тинь-Тинь… — тяжело вздохнув, протянул Том, а потом с прежней улыбкой продолжил говорить: — За окном двадцать второе мая тысяча девятьсот девяносто шестого года. Ты хоть знаешь, где ты находишься?
Я растерянно посмотрела ему за плечо и по огромным оконным пролётам, выполненным в готическом стиле, быстро узнала место своего пребывания.
— В Хогвартсе? — уточнила я и по широкой улыбке Тома сразу поняла, что мои догадки верны. Внимательно присмотревшись к своему бывшему мужу, я всё же заметила, что в его внешности были кое-какие отличия от воспоминаний сорокалетней давности. — Твои виски… ты поседел…
— Да, — рассмеялся он в ответ, проведя правой рукой по волосам средней длины. — Последняя остановка твоего сердца заставила меня сильно понервничать.
— И сколько их было всего? — сразу поинтересовалась я и получила исчерпывающий ответ:
— Четыре.
— Надо же, — протянула я, всё ещё изумлённо смотря на того молодого хирурга, что сидел передо мной и насмешливо смотрел прямо на меня. — Неужели нейрохирург сумел зашить рану сердца?.. Где ты пунктировал перикард? В точке Пирогова-Делорма?
— Нет. Ларрея.
— Но откуда ты это всё знал?.. Я ведь не учила вас этому…
— Тинь-Тинь, хочешь, я расскажу тебе одну очень интересную историю? — со смехом в голосе предложил Том, и я медленно кивнула, тоже широко улыбнувшись. — Во время моей учёбы в медицинском университете, а именно на пятом курсе, группу, в которой я учился, на цикле нейрохирургии взяла себе одна очень принципиальная стерва. Не знаю, почему, но я ей сразу не понравился… Конечно, это может быть связано с тем, что я пять лет до этого мозолил ей глаза своим присутствием в операционной, но не суть. В общем, на одном из семинаров, посвящённому закрытым черепно-мозговым травмам, эта стерва умудрилась завалить меня на пункции перикарда и технике открытого массажа сердца, хотя к теме занятия он имел самое косвенное отношение. И в итоге я две недели после занятий просидел в библиотеке почти до самой ночи и старательно учил показания, технику выполнения, доступы к сердцу, точки пунктирования перикарда и необходимое анестезиологическое пособие. А заодно и выучил возможные сочетанные и комбинированные повреждения.
— Вот как! — теперь была моя очередь смеяться, правда, сильному смеху препятствовала боль в груди. — Знаешь, а я до сих пор помню кое-чьи слова: «Профессор Д’Лионкур, я уже всё решил для себя: я буду нейрохирургом, и ваш открытый массаж сердца мне абсолютно не нужен. Если будет необходимость, то я вызову на себя бригаду кардиохирургов в операционную».
— Да, точно! — рассмеялся в ответ Том, расслабленно откинувшись на спинку стула. — Что ж, есть весомый повод занести в историю фразу: «Сознание ясное, когнитивные функции не нарушены». И кстати говоря, в свете последних событий я готов взять обратно все выражения, в том числе и нецензурные, которыми я покрывал тебя в годы моей учёбы. И я даже вроде как обещал упасть к твоим ногам, когда ты очнёшься… но не хотелось бы это делать при свидетелях…
— Я подумаю над этим, — широко улыбнувшись правой стороной лица, проговорила я. — И было бы очень интересно послушать эти самые выражения…
— Примерно то же самое ты говорила про меня главному врачу, когда я устраивался на работу к тебе в отделение. Хотя о существовании многих выражений я тогда даже и не подозревал.
— Знаешь, подслушивать — это очень нехорошо…
— Я и не подслушивал, Тинь-Тинь! — снова звонко рассмеялся Том, выпрямив спину. — Я тогда сидел в приёмной за двумя закрытыми дверьми. Но мне кажется, что в тот день вся больница услышала, какой же я ценный специалист и как ты рада видеть меня в своём отделении!
— Да уж… — с улыбкой заметила я, вспомнив, как же начинались наши с ним непростые отношения.
В итоге в нашей беседе наступила небольшая пауза, и я решила осмотреться вокруг и с удивлением заметила, что в больничном крыле, а именно в нём я сейчас находилась, присутствовало довольно много людей. И все с улыбкой смотрели на меня, причём некоторые люди были мне совсем не знакомы. Но было и пара очень знакомых мне лиц, перед которыми я была очень виновата.