— Отпусти меня! — на пике истерики закричала Тина, изо всех сил пытаясь вырваться из моих силков. — ОТПУСТИ МЕНЯ! Я ХОЧУ К НЕМУ! ХОЧУ УМЕРЕТЬ! КАК ЖЕ БОЛЬНО!..
Она со всей силы ещё раз махнула рукой, и мои рёбра предательски треснули. Я резко выдохнул от боли, но из последних сил держал Тину в своих руках. Я не мог позволить ей сделать то, что она собиралась сейчас сделать.
— КАК ЖЕ БОЛЬНО! — опять закричала она, маша руками во все стороны, и мне опять прилетело по рёбрам. — УБЕЙ МЕНЯ, МНЕ НЕ ВЫНЕСТИ ЭТУ БОЛЬ!
— Лестат, транквилизатор! — крикнул я, понимая, что смогу удерживать её ещё минуты две, не больше.
Но солнца уже не было в поле видимости, поэтому буквально через двадцать секунд вампир появился рядом с нами с уже набранным шприцом.
— В мышцу, быстрее! — скомандовал я, и Лестат, ловко вывернувшись, попал в бедро. — Ещё, ещё один!
Он тут же скрылся из виду, а я продолжал держать Тину, активно вырывавшуюся из моих рук. Спустя тридцать секунд был сделан второй укол, а потом уже Лестат своей мёртвой хваткой сжал сестру. Я, тяжело дыша, опустился на траву, тоже впадая в отчаяние, а Тина спустя пять минут истерики постепенно обмякла и впала в медикаментозный сон.
— В лазарет, Лестат, — тихо обратился я к своему помощнику, с невыразимой болью смотревшего на меня. — Отнеси её туда, и надо убрать оттуда всё острые предметы. У нас ещё есть транквилизаторы?
— Две упаковки, — так же тихо ответил он, подхватив сестру на руки.
— Пока хватит. Я… я тоже сейчас приду к тебе.
— У тебя рёбра сломаны…
— Да, я знаю, — выдохнув, прошептал я, совсем не чувствуя физической боли. — Я сейчас залечу их, не беспокойся. Иди…
Лестат посмотрел на меня своими пронзительными, полными боли фиалковыми глазами, как бы говоря, что он понимает мою боль, но… он не понимал. Он не был в этом виноват. Виноват был я. Каким же я слепым был всё это время! Мне казалось, что наш треугольник был единственным, но… был ещё и второй, намного опаснее первого. И сейчас они оба были разорваны. Вампир поднял сестру на руки и в это же мгновение исчез, а я деревянными руками взял свою палочку и собрался пробормотать заклинание, но кто-то меня остановил.
— В таком состоянии тебе лучше не трогать палочку, Том… — наклонившись, мягко обратился ко мне Дамблдор. — Позволь мне. Эпискеи!
Я сразу почувствовал, как мои рёбра, немного сместившиеся до этого, вернулись на своё место. Посмотрев на директора Хогвартса пустым взглядом, я молил его, молил, чтобы он сказал, что всё это можно исправить. Что он знает, как. Но, только встретившись с этими бледно-голубыми глазами, пристально, с невыразимой печалью смотревшими на меня глазами, я понял, что он тоже не знает как. Никто не может победить смерть. Ни обладатель Бузинной палочки, ни Воскрешающего камня.
— Я буду в лазарете, — без единой эмоции в голосе произнёс я, скорее для того, чтобы что-то сделать, чем сообщить что-то, ведь и так было понятно, что я не оставлю Тину одну.
— Мы вызвали мракоборцев, — всё тем же мягким, печальным голосом пояснил он, хотя я и не просил об этом. — Я думаю, они смогут прояснить… произошедшее…
— Хорошо, я буду в лазарете, — повторил я, совершенно не осознавая, что уже говорил эту фразу.
Я посмотрел перед собой немного, а в моей голове было необыкновенно пусто. Ни одной мысли. Абсолютная пустота. А потом одна мысль всё же появилась: нельзя оставлять Тину одну. И только благодаря этой мысли я нашёл в себе силы встать и направиться в больничное крыло.
Опять та же картина: Тина лежит на кровати в больничном крыле. С раной. Но эту рану я зашить был не в состоянии. От простуды помогли антибиотики. От раны черепа — кровь Лестата. Ножевое в сердце — шовный материал, немного мастерства и противошоковая терапия. «А что мне делать теперь? Всю жизнь колоть ей седативные? Дать утопиться, выпрыгнуть из окна? Поможет? Или только отсрочит боль? Господи, что же мне делать?!»
Спустя десять минут в больничное крыло опять пришли Грюм и Бруствер, в компании Дамблдора и МакГонагалл. Я, сидя у кровати Тины, насильно вогнанной в сон, поднял на них взгляд, не в силах произнести хоть одно слово.
— Беллатриса Лестрейндж сбежала сегодня в обед, — тихо сообщил темнокожий мракоборец, встретившись со мной взглядом. — Она как-то смогла убить нашего сотрудника, выкрала его палочку и покинула Азкабан. Но мы думали, что она пустится в бега, а не заявится сюда…
— Аластор, кого она?.. — обеспокоенно спросила Минерва, но не смогла закончить свой вопрос.
— Этот парень пришёл к нам месяц назад, новенький, — тихо пробормотал Грюм, отведя взгляд в сторону. — Он не должен был подниматься на тот уровень…
— Она трансгрессировала? — поинтересовался Альбус, не сводя своего полного грусти взгляда с Тины, лежавшей прямо перед ним.
— Она не могла оттуда трансгрессировать, — тихо возразил Кингсли. — Из Азкабана нельзя трансгрессировать. Как и туда, впрочем. Видимо, она…
— Она анимаг, — наконец, я нашёл в себе силы, чтобы что-то сказать. — Видимо, переплыла залив в обличии лисы. Потому и прибыла сюда так поздно.
— Почему ты раньше не сказал нам, что она анимаг? — рассерженно воскликнул Грюм, но сразу успокоился, когда я опять посмотрел на него своим опустошённым взглядом.
— Забыл. Не думал, что она… сможет сбежать… Я забыл про неё.
— Это я во всём виноват, Альбус, — прошептал старый мракоборец с обезображенным лицом, и я немного оживился от такой новости, снова подняв свой взгляд на пришедших людей. — Мы как раз вчера с Кингсли были в Азкабане… И когда мы проходили мимо камеры Лестрейндж, она рассмеялась, сказала нам, что мы не сможем как-то причинить ей боль, ведь она отомщена. Она думала, что отомстила тебе, что она убила твою… бывшую жену. А я ей рявкнул, что твоя бывшая жена жива, и у неё ничего не вышло. Думал позлить её, а то уж больно эта сумасшедшая была радостна. Что же я наделал…
— Я бы хотел сказать, что ты полный кретин, Грюм, но не скажу, — вздохнув, с горечью в голосе произнёс я, взяв в свою ладонь руку Тины. — Белла всё равно бы узнала обо всём, не от тебя, так от кого-нибудь другого. Это был лишь вопрос времени. Это из-за меня она пришла сюда мстить. Лучше бы убила меня, честное слово, всем бы сразу стало легче жить… Но она знала, как лучше сделать, как сделать больнее. Она в этом мастер. Да, теперь она отомщена в полном объёме.
— Альбус, но разве на Хогвартс не был наложен щит против Пожирателей?.. — подал голос Бруствер, но, услышав эти слова, я зло рассмеялся.
— Да ведь я же ей и помог в этой мести! — я не мог остановить этот душивший меня парадоксальный смех. — Это ведь я тогда разрушил этот чёртов щит! Ты ведь не накладывал другой, верно?..
— Нет, Том, не накладывал… — ещё более сочувственно прошептал директор Хогвартса, впрочем, в абсолютной тишине его было прекрасно слышно. — Ты же раскаялся… мне казалось, что больше необходимости в нём нет…
— Раскаялся! — от этого смеха у меня даже потекли из глаз слёзы, но больше никому в этом помещении смешно не было. — Чёрт возьми, раскаялся!
Смех продолжал вырываться из моей груди ещё какое-то время, а потом, когда моя нервная система совсем истощилась, я более спокойным тоном произнёс:
— Если вы хотите найти виноватого, то посмотрите прямо перед собой. Не знаю, станет от этого кому-то легче или нет. Что мне делать, Дамблдор?
— Просто будь рядом, Том, — мягко попросил он, подойдя ко мне и положив мне на плечо иссушенную возрастом руку. — Ты ей сейчас очень нужен. Я думаю, нам пора идти…
Возражать никто не стал. И больше никто в лазарет прийти в этот день не рискнул. Так мы и сидели неподвижно с Лестатом по разные стороны кровати, периодически добавляя транквилизатор, боясь повторной истерики. К сожалению, вечно колоть препарат мы не могли, тем более что мы и так превысили все допустимые дозировки. Поэтому на следующий день инъекции закончились.
Но Тина опять была в ступоре. Если я просил её сесть — она садилась. Если я подносил ей чашку с водой — пила. Есть — отказывалась. Что-либо сказать — тоже. Она целый день с восьми утра до десяти вечера неподвижно просидела на кровати, смотря в одну точку перед собой. Ни одной слезинки. Ни одного движения. В тот момент я понял, что истерика, которая была до этого, была намного лучше. В лазарет приходил Невилл. Луна. Близнецы Уизли. Но она ни на кого не реагировала. Она целый день неподвижно смотрела в стену.