Я аккуратно, прядь за прядью, убирал свернувшуюся кровь, каждый раз проводя по её волосам, словно это был мой последний шанс прикоснуться к ней. В какой-то момент времени мне показалось, что девушка, которую я любил, окончательно превратилась в камень, но, поднеся правую руку к её неестественно ярко-красным губам, я всё же смог почувствовать едва заметное дыхание.
Не знаю, как долго я сидел у кровати Тины, но вдруг осознал, что остался с ней один на один. Лестат словно испарился в воздухе, а Поппи, окончательно убедившись, что больше ничем не может помочь, ушла в свою комнату. Скрестив перед собой руки и положив ладони на живот Тине, я лишний раз убедился, что она словно состояла из камня, изо льда, когда почувствовал холод и твёрдость её тела. Я положил голову на руки, и по моей щеке скатилась пара горьких слёз.
«Пожалуйста, только не она, — в отчаянии молился я про себя. — Не сейчас. Не забирай у меня смысл жизни вот уже второй раз».
Но никто меня не слышал. Минута шла за минутой, складываясь в бесконечные часы, а я всё так же сидел рядом с ней и молился. Неусыпно. День за днём. Трое суток подряд.
Люди приходили и уходили, кто-то что-то говорил, но я не понимал, что происходило вокруг. Я не слышал, что говорили мне окружающие. Я ждал. Наконец, спустя три мучительных дня, вечером, уже после того, как солнце спрятало все свои лучи за горизонт, я вдруг услышал, как Лестат, сидевший до этого неподвижно в тёмной комнате, примыкавшей к лазарету, ни с того ни с сего подошёл к кровати Тины. Альбус и Минерва, только что пришедшие в больничное крыло узнать про самочувствие студентки, тоже заметили перемены в поведении вампира и с любопытством подошли поближе. Я стоял в отдалении, прислонившись к раме оконного пролёта и наблюдая до этого безжизненные окрестности замка, тоже повернулся и стал следить за происходящим.
На одно мгновение мне показалось, что я заметил шевеление. Мне показалось, что Тина едва заметно шевельнула левой рукой и легко повернулась. Лестат, наклонившись к самому уху сестры, мягким и мелодичным голосом произнёс:
— Просыпайся, соня…
И я открыл рот от удивления, когда услышал ставший таким родным голос в ответ.
***
Сначала появилась боль. Она разрывала мою голову на тысячу кусочков, словно прямо в ней разорвался тридцати миллиметровый снаряд. Постепенно боль охватила всё моё тело. Я словно оказалась в адском пламени. Я не могла пошевелиться, ни одна мышца не хотела подчиняться моим настойчивым сигналам. Я не чувствовала ничего, кроме раздиравшей меня боли, как будто была подвешена в невесомости. Время остановилось для меня, я не знала, секунда прошла или десять лет.
Спустя время, показавшееся мне столетиями, боль начала понемногу уходить. Голова всё ещё раскалывалась, но я, по крайней мере, могла ощутить, что лежу на ровной поверхности. Тело упрямо не хотело меня слушаться, но по мере отступления боли ко мне возвращалась чувствительность.
Сначала я поняла, что поверхность, на которой я лежала, была мягкой на ощупь. Потом я начала чувствовать, как кто-то иногда касался моей левой руки. Кто-то с очень горячими руками. Какой-то частичкой сознания мне показалось, что этот кто-то был мне знаком, но боль не давала памяти хоть на миг выйти на свет. Но теперь, благодаря этим прикосновениям, я могла отсчитывать время. Иногда они были едва заметными, а иногда длились достаточно долго.
Спустя сорок шесть прикосновений ко мне начал возвращаться слух. Звуки доносились до меня словно сквозь толщу воды, но всё же я могла кое-что разобрать. Я слышала стук открывавшейся двери, я слышала металлический лязг, я слышала едва заметный шёпот разговоров, но не могла разобрать ни слова. Постепенно я стала различать голоса: некоторые из них появлялись и исчезали, примерно через каждые десять прикосновений. Пара голосов постоянно присутствовала в помещении: мелодичный мужской и мягкий женский. Я не знала, принадлежал ли один из этих голосов тому, кто иногда касался меня. Я всё ещё словно плыла в тумане.
Наконец, боль отступила настолько, что я смогла забыться сном. Передо мной то и дело появлялись красные вспышки на белом фоне. Красные, белые и чёрные пятна перемешивались, закручивались, плясали перед моими глазами. Внезапно передо мной всплыло лицо: бледная кожа, как будто натянутая на череп, и два багряно-красных глаза с вертикальными зрачками.
Я дёрнулась и отчётливо услышала голос, раздавшийся совсем рядом со мной:
— Просыпайся, соня…
Лестат. Я узнала его голос. «Я дома. Да, я дома. Лежу на кровати, и весь этот кошмар мне просто приснился».
— М-м-м… — я слегка повернулась на правый бок и положила руку под подушку. Моё тело словно состояло из камня: мне очень трудно было совершать даже простые движения. — Лестат, отстань, дай поспать немного…
За моей спиной раздался полный облегчения смех, а потом я услышала другой голос:
— Тина, как ты себя чувствуешь?
Этот голос тоже был мне знаком. Немного порывшись в памяти, я смогла вспомнить его владельца. «Дамблдор. Что он забыл в моей спальне?!»
— Лестат, что мы вчера пили? — уже немного раздражённо поинтересовалась я, так как голова всё ещё раскалывалась, и мне очень хотелось спать, а не разговаривать. — У меня, кажется, начались галлюцинации: я слышала голос директора Хогвартса…
Теперь количество смеявшихся заметно увеличилось, и я поморщилась от боли, так как все звуки казались мне необычайно громкими. «Сколько же человек находится в моей спальне?!»
— Ты хотела сказать не «вчера», а «три дня назад», дорогая? — насмешливо уточнил братец, и я несколько минут точно не могла понять, о чём он вообще мне говорит.
— Три дня назад… — еле-еле повторила я, словно надеясь, что так смогу лучше понять смысл произнесённых слов. Внезапно до меня дошло их значение: я спала уже три дня. Резко сев и открыв глаза, я удивлённо вскрикнула: — Три дня?!
От такого резкого подъёма моя многострадальная голова взорвалась новым приступом боли, и мне пришлось на полминуты закрыть глаза. Когда я их снова медленно открыла и осмотрелась, то увидела, что нахожусь в больничном крыле в школе Чародейства и Волшебства. За окном было уже достаточно темно, но я не знала, поздний ли это вечер или раннее утро. И на меня с улыбкой на лице смотрели профессор Дамблдор и профессор МакГонагалл, а рядом, на стуле, сидел Лестат. И если преподаватели ещё как-то укладывались в привычную картину мира, то вампир явно был тут лишним.
— Что ты тут забыл, Лестат?! — возмущённо обратилась я к брату, пока боль в моей голове снова начала понемногу утихать. Он рассмеялся на моё «вежливое» приветствие, а потом вдруг спросил:
— Быстро скажи мне, какое последнее воспоминание ты помнишь?
— Я… попятилась и… поскользнувшись на льду, упала на спину… ударилась головой, — для того, чтобы ответить на столь внезапный вопрос, мне понадобилось какое-то время, но воспоминания отрывками начали постепенно всплывать из глубин памяти.
— Тебя кто-то толкнул? Или кто-то наслал на тебя заклинание, и ты упала? — Лестат сразу задал следующий вопрос, а я всё никак не могла понять, зачем он спрашивает меня обо всём этом.
— Нет… нет, — последние воспоминания всё отчётливее вырисовывались у меня в сознании. — Я была… на Чёрном озере… уже темнело… и я оступилась. Сама… и ударилась головой. Всё.
Я недоуменно посмотрела на брата, а он уже с раздражением в голосе переспросил меня:
— Я правильно понял тебя, дорогая: тебе, с твоей патологической невезучестью, зачем-то взбрендило в голову прогуляться по льду Чёрного озера в темноте, ты сама поскользнулась на льду и расшибла себе голову?
— Да, — задумчиво подтвердила я, а потом пришла моя очередь возмущаться: — Между прочим, «патологическая невезучесть» — это наша семейная черта, если ты не забыл, братец!