— Что ты тут делаешь?! — хрипло воскликнула Тина, как только увидела меня, только что вытащившего её из ледяной воды.
— Ты с ума сошла?! Если тебе абсолютно наплевать на меня, то подумала бы, что будет с Генри или Деллой, когда они узнают о твоём самоубийстве! — зло накинулся на неё я, абсолютно не понимая, как она могла так поступить со мной.
— Что?! — услышав эти слова, она даже открыла рот от изумления. — О каком самоубийстве?! О чём ты мне говоришь? Сегодня Крещение, и верующие купаются в проруби!
— Крещение? — недоумённо повторил я, но Тина резко перебила меня:
— Давай быстрее на мостки, иначе ты совсем околеешь!
И с этими словами она взяла меня за руку и потянула в сторону деревянных ступеней, кем-то предусмотрительно смастерённых. И в этот момент я понял, что мои догадки были, мягко говоря, очень сомнительными, ведь благодаря тому, что моя супруга благоразумно разделась перед прыжком, она смогла без проблем вылезти из ледяной воды. А вот у меня, одетого в тёплое зимнее пальто и не менее тёплый костюм, возникли определённые затруднения. И вряд ли бы я смог выбраться из проруби без помощи Тины.
— Быстрее, снимай его, иначе ты сейчас совсем замёрзнешь! — приказала она, а сама кинулась к сумке, в которой лежали тёплые махровые полотенца. — Вот дурак, я же сказала тебе, что у меня дела, зачем ты следил за мной?
— Я… хотел убедиться… — дрожа от холода, ответил я, сняв с себя пальто, когда Тина стала укутывать меня полотенцами, чтобы хоть немного согреть.
— В чём? Что я не сплю с кем-то за твоей спиной?!
— Прости… — выдохнул я, а затем стащил с себя одно полотенце и протянул его Тине, боясь, что она тоже замёрзнет на морозе.
Я даже не успел заметить, как быстро зашло солнце за горизонт. Я стоял неподвижно уже больше часа, но всё никак не мог заставить себя сдвинуться со своего места хотя бы на один шаг. Когда почти совсем стемнело и я уже собрался развернуться и отправиться опять в тот самый кабинет, в эту комнату пыток, краем уха отчётливо услышал хруст льда справа от себя, совсем близко. Я резко повернулся и увидел… её.
Этот момент длился буквально секунду, мгновение, но сколько же всего успело произойти! Тина изумлённо посмотрела на меня, и по её глазам, таким родным глазам цвета молочного шоколада, я моментально понял, что она узнала меня. Наконец, она меня узнала. От осознания этого она сделала шаг назад и, поскользнувшись, упала на спину, а ещё через долю секунды я услышал хруст костей черепа, сразу после того, как её затылок соприкоснулся с гладкой поверхностью льда.
В страхе я подошёл к самому краю щита и увидел, как медленно появляется вокруг головы Тины тёмно-вишнёвое пятно крови. Да, в это мгновение мной полностью овладел страх. Я хотел подбежать к ней, остервенело рванул, но щит не пропустил меня. Тина, моя Тина, лежала с пробитой головой буквально в пятидесяти сантиметрах от меня, а я даже подойти к ней не мог…
И в этот момент моей душой завладела всепоглощающая ненависть. Я ненавидел этот щит, разделявший нас. Я ненавидел смерть, которая опять пыталась забрать её у меня. Я ненавидел себя за то, что не могу ничего сделать, не могу ничем ей помочь. Собрав в кулак всю свою волю, сконцентрировав всю ту ненависть, что завладела мной, я произнёс самое сильное заклинание, которое только существовало, произнёс с единственной надеждой пробить этот крепкий щит:
— Авада Кедавра!
И к моему величайшему изумлению, защита почти спала. Почти. Я обессиленно опёрся руками о невидимую, но такую непроходимую для меня преграду и, закрыв глаза, судорожно думал.
«Чем ты сейчас поможешь ей, даже если и пробьёшь его? Ни инструментов, ни нужных аппаратов, и вот уже тридцать семь лет ты не держал в руках скальпель… Она умрёт в течение часа, может, двух, от кровотечения, если ничего не сделать. Но… я знаю, кто может пройти через этот щит. Я знаю, кто может спасти её, причём быстро и без инструментов. Да, он вместе с Северусом может попытаться спасти Тину. Только надо сообщить ему. Патронус», — я не использовал это заклинание почти тридцать семь лет, но в данный момент не было времени на то, чтобы размышлять: могу я создать его сейчас или нет.
Я закрыл глаза и представил самое счастливое воспоминание, которое у меня было.
Женщина со шрамом на левой щеке стояла передо мной в длинном, белом, закрытом, классического кроя приталенном платье, а сбоку у алтаря замер священник. Я смотрел прямо ей в глаза, а она в это время произносила слова:
— Я, Тиана Клодетта Д’Лионкур, беру тебя, Том Марволо Реддл, в законные мужья, моим спутником жизни и моей единственной любовью. Я буду беречь наш союз и любить тебя сильнее с каждым днём. Я буду доверять тебе и уважать тебя, радоваться вместе с тобой и плакать с тобой, любить тебя и в горе,
и в радости, независимо от препятствий, которые мы сможем преодолеть вместе. Я отдаю тебе мою руку, моё сердце, и мою любовь, отныне и во веки веков, пока смерть не разлучит нас.
И, взмахнув палочкой, прошептал:
— Экспекто Патронум!
И в это же мгновение из палочки заструилась серебристая субстанция. Она мигом приняла вид ворона, и тот быстро полетел прочь к тому, кто так отчаянно был нужен сейчас Тине. Был нужен и мне.
«Лети, Nevermore. Спаси её», — с этими словами, кинув прощальный взгляд на свою жену с пробитой головой, лежавшую всего в двух шагах от себя, я растворился в темноте.
***
— Что ты будешь читать мне сегодня? — обратился я к Тине, устраиваясь поудобнее в большом и мягком кресле у камина в огромном зале. Моя жена в соблазнительном чёрном платье до колена, загадочно улыбнувшись, взяла из массивного шкафа, стоявшего у противоположной стены, небольшую книжицу в чёрном переплёте и, подойдя ко мне, села прямо на колени. Я лишь крепче обнял её и прижал к себе.
— Эдгар Аллан По, «Ворон», — ответила она и поцеловала меня в щёку.
— Название интригует… — закрыв глаза и зарывшись лицом в распущенные волосы своей жены, прошептал я.
— Тогда слушай… — произнесла Тина в ответ и, набрав побольше воздуха в грудь, неспешно начала читать мне стихотворение:
Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий,
Задремал я над страницей фолианта одного,
И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал,
Будто глухо так затукал в двери дома моего.
«Гость, — сказал я, — там стучится в двери дома моего,
Гость — и больше ничего».
Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный,
И от каждой вспышки красной тень скользила на ковёр.
Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали
Облегченье от печали по утраченной Линор,
По святой, что там, в Эдеме ангелы зовут Линор, —
Безымённой здесь с тех пор.
Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах
Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего,
И чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало:
«Это гость лишь запоздалый у порога моего,
Гость какой-то запоздалый у порога моего,
Гость — и больше ничего».
И, оправясь от испуга, гостя встретил я, как друга.
«Извините, сэр иль леди, — я приветствовал его, —
Задремал я здесь от скуки, и так тихи были звуки,
Так неслышны ваши стуки в двери дома моего,
Что я вас едва услышал», — дверь открыл я: никого,
Тьма — и больше ничего.
Тьмой полночной окружённый, так стоял я, погруженный
В грёзы, что ещё не снились никому до этих пор;
Тщетно ждал я так, однако, тьма мне не давала знака,
Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне: «Линор!»
Это я шепнул, и эхо прошептало мне: «Линор!»
Прошептало, как укор.