В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери
И услышал стук такой же, но отчётливей того.
«Это тот же стук недавний, — я сказал, — в окно за ставней,
Ветер воет неспроста в ней у окошка моего,
Это ветер стукнул ставней у окошка моего, —
Ветер — больше ничего».
Только приоткрыл я ставни — вышел Ворон стародавний,
Шумно оправляя траур оперенья своего;
Без поклона, важно, гордо, выступил он чинно, твёрдо;
С видом леди или лорда у порога моего,
Над дверьми на бюст Паллады у порога моего
Сел — и больше ничего.
И, очнувшись от печали, улыбнулся я вначале,
Видя важность чёрной птицы, чопорный её задор,
Я сказал: «Твой вид задорен, твой хохол облезлый чёрен,
О зловещий древний Ворон, там, где мрак Плутон простёр,
Как ты гордо назывался там, где мрак Плутон простёр?»
Каркнул Ворон: «Nevermore».
Выкрик птицы неуклюжей на меня повеял стужей,
Хоть ответ её без смысла, невпопад, был явный вздор;
Ведь должны все согласиться, вряд ли может так случиться,
Чтобы в полночь села птица, вылетевши из-за штор,
Вдруг на бюст над дверью села, вылетевши из-за штор,
Птица с кличкой «Nevermore».
Ворон же сидел на бюсте, словно этим словом грусти
Душу всю свою излил он навсегда в ночной простор.
Он сидел, свой клюв сомкнувши, ни пером не шелохнувши,
И шепнул я вдруг вздохнувши: «Как друзья с недавних пор,
Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор».
Каркнул Ворон: «Nevermore!»
При ответе столь удачном вздрогнул я в затишьи мрачном,
И сказал я: «Несомненно, затвердил он с давних пор,
Перенял он это слово от хозяина такого,
Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор,
Похоронный звон надежды и свой смертный приговор
Слышал в этом nevermore».
И с улыбкой, как вначале, я, очнувшись от печали,
Кресло к Ворону подвинул, глядя на него в упор,
Сел на бархате лиловом в размышлении суровом,
Что хотел сказать тем словом Ворон, вещий с давних пор,
Что пророчил мне угрюмо Ворон, вещий с давних пор,
Хриплым карком: «Nevermore».
Так, в полудремоте краткой, размышляя над загадкой,
Чувствуя, как Ворон в сердце мне вонзал горящий взор,
Тусклой люстрой освещённый, головою утомлённой
Я хотел склониться, сонный, на подушку на узор,
Ах, она здесь не склонится на подушку на узор
Никогда, о, nevermore!
Мне казалось, что незримо заструились клубы дыма
И ступили серафимы в фимиаме на ковёр.
Я воскликнул: «О несчастный, это Бог от муки страстной
Шлёт непентес-исцеленье от любви твоей к Линор!
Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Линор!»
Каркнул Ворон: «Nevermore!»
Я воскликнул: «Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!
Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных нор
Занесла тебя под крышу, где я древний Ужас слышу,
Мне скажи, дано ль мне свыше там, у Галаадских гор,
Обрести бальзам от муки, там, у Галаадских гор?»
Каркнул Ворон: «Nevermore!»
Я воскликнул: «Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!
Если только бог над нами свод небесный распростёр,
Мне скажи: душа, что бремя скорби здесь несёт со всеми,
Там обнимет ли, в Эдеме, лучезарную Линор —
Ту святую, что в Эдеме ангелы зовут Линор?»
Каркнул Ворон: «Nevermore!»
«Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол! —
Я, вскочив, воскликнул: — С бурей уносись в ночной простор,
Не оставив здесь, однако, чёрного пера, как знака
Лжи, что ты принёс из мрака! С бюста траурный убор
Скинь и клюв твой вынь из сердца! Прочь лети в ночной простор!»
Каркнул Ворон: «Nevermore!»
И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья,
С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор;
Он глядит в недвижном взлёте, словно демон тьмы в дремоте,
И под люстрой, в позолоте, на полу, он тень простёр,
И душой из этой тени не взлечу я с этих пор.
Никогда, о, nevermore!
— Как-то мрачновато… — задумчиво произнёс я, когда она закончила чтение. — А что, вороны на самом деле могут говорить?
— Том, ворон в этом произведении — это всего лишь символ! — недовольно ответила Тина и уже хотела встать с моих колен, но я удержал её в объятиях и ещё крепче прижал к себе.
— Хорошо, я понял, ворон — это символ… — улыбнувшись, прошептал я над самым её ухом и поцеловал в щёку.
— Да, именно, — прошептала моя жена в ответ, на секунду зажмурившись от удовольствия. — И, к твоему сведению, вороны — очень умные птицы. И они действительно могут повторять за человеком слова.
— Поэтому ты иногда прогуливаешься до Тауэра и наблюдаешь за ними? — легко целуя её лицо, шёпотом полюбопытствовал я.
— Всё-то ты знаешь… — притворно возмущённым голосом произнесла она, наслаждаясь моими поцелуями. — Может, заведём себе одного?
— Тина, ты в своём уме? — я отстранился от своей жены, сидевшей у меня на коленях, и внимательно посмотрел ей в глаза: — Мы бываем дома хорошо, если двое суток в неделю, суммарно, кто за ним смотреть будет всё это время? Или ты хочешь добавить Паттерсону лишней работы?
— Нет, не хочу… — как маленькая девочка, вздохнула миссис Реддл. — Просто мне действительно нравятся эти птицы…
— Значит, если бы ты училась в Хогвартсе, то…
— То я бы умоляла взять меня в Когтевран, — с улыбкой на лице закончила за меня предложение Тина.
— Всё понятно… — рассмеялся я в ответ и снова крепко прижал её к себе. — Знаешь, с твоим умом у тебя есть все шансы учиться там.
— Да, конечно, все шансы, — теперь была очередь Тины громко смеяться, — кроме того, что я абсолютно не умею колдовать и по паспорту мне целых сорок восемь лет.
— Сколько? — я впервые услышал, сколько же Тине реально было лет по документам. — Неужели я взял в жёны такую старушку? Хочешь сказать, что по документам ты старше меня на пятнадцать лет?
— Не притворяйся, что ты не подозревал об этом! — закатив глаза, ответила она. — Когда ты только поступил на обучение в университет, я уже оперировала…
— Знаю, знаю… — снова шептал я ей на ухо, покрывая нежную кожу шеи поцелуями. — Я знаю, сколько тебе на самом деле лет, можешь не повторять. Но ты в последнее время совсем не выглядишь на этот возраст… Мне даже кажется, что, когда мы познакомились, ты выглядела намного старше…
— И на сколько же я сейчас выгляжу? — кокетливо поинтересовалась Тина, и я, улыбнувшись, ответил:
— Лет на восемнадцать, не больше. Особенно дома. Ты такая счастливая…
— Интересно, почему бы это?.. — мечтательно произнесла миссис Реддл, и я сразу же догадался, что она имела в виду.
— Тина, а что всё-таки означает этот ворон как символ в том стихотворении? — задумавшись, я вернулся к теме произведения, которое она только что прочитала мне.
— М-м-м… Я думаю, что ворон в этом случае — это символ той печали, что испытывает лирический герой. Он ведь потерял свою любимую, и теперь тоска, как чёрный ворон, повсюду будет преследовать его…
— Почему тебя вдруг потянуло на такие стихотворения? — настороженно уточнил я, и Тина, печально улыбнувшись, ответила:
— Том… я так боюсь, что с тобой что-нибудь случится… Я просто не переживу этого. Я знаю, что не смогу вот так сидеть и страдать… Я пойду за тобой. Только вот мы никогда не сможем встретиться там, в другом мире… Как сказал ворон, nevermore. И я прекрасно понимаю всё то отчаяние, которое звучит в этом слове, в одном только слове…
— Тина, — я посадил её прямо напротив себя и серьёзно посмотрел в глаза цвета молочного шоколада, — что за мысли? Мне тридцать три года, я абсолютно здоров и не влипаю постоянно в различные неприятности, как некоторые… Что со мной может случиться?
— Не знаю… — сокрушённо ответила моя жена и так же серьёзно посмотрела мне в глаза: — У меня плохое предчувствие, Том… Я так боюсь…
— Брось… — успокоил я её и вдруг вспомнил кое о чём: — Знаешь, а у меня появилась одна идея… Подождёшь меня тут?
Тина озадаченно кивнула, и я, встав из кресла, посадил её на своё место, а сам отправился в спальню. Найдя волшебную палочку, которую уже очень давно не трогал, я вернулся в зал с камином. Тина удивлённо посмотрела на меня, а я тем временем, вспомнив день нашей свадьбы, прошептал: