— А Кайт?
— Он так и не рассказал, что именно с ним произошло, — невесело отвечает Кайа. — Я спрашивала. Едва не разругались с ним вдрызг… Молчит. Говорит — это только его дело. И всё. Я не знаю. Только то, что Йо тогда обвинила его… Не знаю. И, если честно, боюсь узнавать.
— Он хочет мстить?
— Как и я. Пусть он и запретил мне даже думать о мести Йо. Мол, это только его проблема… ага, как же! А то, что из-за неё я оказалась в Нахоше…
— Напомнить, что этому предшествовало? — вкрадчиво интересуется Лекки.
— Могу напомнить, что именно она тогда мне сказала и почему, — скалится Кайа. Так, что Лекки опять начинает сомневаться в том, что Кайа не способна принять душу зверя. Слишком уж у неё выходит… правильно.
— Сказала только для того, чтобы либо спровоцировать тебя, либо сорвать своё дурное настроение, — пожимает плечами Лекки, тоже срывая ветку. — А ты послушно сделала всё, что ей требовалось… Ладно, мы уже говорили с тобой об этом…
— И так ни к чему и не пришли, — кивает Кайа. После чего стряхивает с ладони последние лепестки, укладывает голую ветку на перила так, чтобы та лежала строго посередине, и, пожелав доброго дня, покидает веранду.
Лекки некоторое время рассматривает крохотные цветочки и думает, что, вероятно, проблем от близнецов ещё будет немало. Впрочем, это не значит, что… ничего не значит.
Она вздыхает, укладывает свою ветку поперёк оставленной сестрой и идёт к двери, ведущей в здание.
***
Мессет. Лоскут Майгор. Южные сады.
Моря из поместья не увидать. Да и нет никакого желания его видеть, если уж на то пошло — за все двадцать семь лет своей жизни Йеррет был на берегу от силы раз пять. И то — сопровождая Йо. Он всегда предпочитал, как сейчас, найти укромный уголок на одном из ярусов сада и вслушиваться в то, как движется мир. К сожалению, сейчас его уединение нарушено присутствием Ноэра. И, хоть это и неправильно, но нет-нет, да и закрадывается мысль, что брату было бы лучше найти себе иное место для того, чтобы жаловаться на раны. Которые, безусловно, страшны, но… Да, по словам семейного целителя, да и самого отца, левый глаз Ноэру уже не восстановить. Хотя шрамы на щеке убрать всё же можно. И тем не менее…
Йеррет вздыхает и пытается вникнуть в смысл тех строчек, которые читает уже в двадцатый, вероятно, раз, постоянно сбиваясь из-за одного только присутствия Ноэра. Это всегда так было — и Ноэр, и все остальные ныне мёртвые браться приковывали к себе внимание. Даже если этого не хотели. И в их присутствии всегда было так сложно сосредоточиться хоть на чём-то…
— Ты можешь просто сказать, что тебе неприятно моё общество, а не сверлить взглядом страницы книги, — резко заявляет Ноэр, с раздражением отставляя в сторону тарелку с превращённым в совершенно неаппетитные лохмотья апельсином, плавающем в выдавленном соке. Есть это уже точно невозможно. Но стоило так измываться над совершенно ни в чём неповинным фруктом?
— Ты придумываешь, — морщится Йеррет, тут же мысленно коря себя за нерешительность. И почему у него не выходит на равных разговаривать с братьями? С тем же хагом Шайессом это получалось прекрасно, пусть и не оставляло ощущение, что тот не более, чем забавляется. Но, по крайней мере, не было желания забиться в самый тёмный угол и не привлекать к себе внимания… — Я совершенно не…
— Не смей мне лгать! — Ноэр выпрямляется в плетёном кресле и, забывшись, отбрасывает с лица специально отрощенную при помощи чар длинную чёлку. Сразу же понимает, что сделал, и возвращает её назад, но Йеррет успевает заметить пустую глазницу, для которой сейчас создают искусственный глаз из хрусталя. И старается никак не показывать своё отношение к этому, чтобы не спровоцировать брата. — Ты всегда терпеть не мог ни меня, ни братьев. Стоило нам появиться, как ты тут же сбегал… что, слишком хорош для такого общества, как мы? Перестань вести себя как размазня и выскажи всё, что думаешь о нас, трус!
— То, что я не хотел… и не хочу ссориться с тобой, ты считаешь трусостью? — тихо спрашивает Йеррет, закладывая страницу книги сорванным листом бурой лианы, оплетающей колонну. От резкого тона Ноэра вновь начинает набирать силу головная боль, которая, казалось бы, почти сошла на нет за то время, что он провёл в саду. — Ноэр, ты — мой брат. Я люблю и тебя, и Йо, и наших братьев, но…