11
Глава 11: Выбор
Слова Арсения, казалось, высеченные из обсидиана, зависли в воздухе, раскачивая саму основу Марииного мира. "Ты меня хочешь видеть своим первым клиентом... или своим мужем?" Каждое слово было гвоздём, забивающимся в её израненную душу. Он не просто загнал её в угол; он сбросил её в эту бездну, а теперь, стоя над ней, предлагал чудовищный выбор, будто это было спасение.
Но в этот момент, глядя в его дикие, полные одержимости глаза, Мария почувствовала, как внутри неё поднимается нечто настолько мощное, настолько чистое, что оно выжигало страх и отчаяние. Это была не просто злость. Это была жгучая, испепеляющая ненависть. Ненависть к нему, к его безграничной власти, к его безумию, которое сломало её. Мысль о том, чтобы стать его женой, принадлежать ему одному, навсегда оказаться в его золотой клетке, была невыносимее самого факта её нынешнего падения, невыносимее самой смерти.
Её губы дрогнули. Она чувствовала вкус собственной крови, когда прикусила щёку, чтобы удержать рвущийся наружу крик. Медленно, с какой-то новой, леденящей душу грацией, она подняла взгляд, встречаясь с его взглядом. В её глазах не было ни мольбы, ни смирения, ни единой слезинки, лишь холодная, отчаянная решимость, выкованная в аду.
"Клиентом," — произнесла она, и её голос, хоть и был едва слышен, звенел от странной, новой силы, от этой кристальной ненависти. — "Я готова принять тебя как клиента, Арсений."
Лицо Арсения мгновенно исказилось. Это было так, будто весь мир, который он строил вокруг неё, его замок одержимости, вдруг начал трескаться. Мука в его глазах углубилась, а торжество потухло, сменившись невыносимой агонией.
Мария сделала шаг вперёд, приближаясь к нему. Её голос стал твёрже, наполняясь ядовитой сладостью, которая била прямо в его растерзанную душу. "Ведь это же... не навсегда, правда?" Она позволила себе кривую, горькую улыбку, которая была более жестокой, чем любая пощечина. "Будут и другие, ведь так? Разве не для этого я здесь? Ты ведь не собираешься держать меня только для себя, верно? Это же неэффективно. Слишком дорого."
Последние слова были словно удар молнии. Мысль о "других" — о любых других мужчинах, прикасающихся к его Марии, оскверняющих её чистоту, которую он так жаждал присвоить, — поразила Арсения в самое сердце. Его лицо, до этого скрывавшее целый спектр эмоций, теперь мгновенно исказилось от неконтролируемой, жгучей ярости, граничащей с безумием. Глаза полыхнули диким, неистовым огнём, в котором отразилось его собственное поражение. Он вздрогнул, словно получил физический удар в самое нутро.
"ДРУГИЕ?!" — прорычал он, и в этом слове было столько первобытной, животной боли и гнева, что казалось, сами стены комнаты задрожали от этой неистовой бури. Его голос сорвался на хрип. — "Ты думаешь о других?! Как ты смеешь даже думать о ком-то ещё, когда ты моя?! МОЯ!"
Он схватил её за плечи, его хватка была такой сильной, что Мария вскрикнула от боли, но не отступила. Он притянул её к себе, его лицо было в дюйме от её, глаза горели безумием, в котором отражалось его собственное отчаяние. "Ты будешь принадлежать только мне, Мария! Слышишь? Только мне! Я уничтожу любого, кто посмеет коснуться тебя, даже взглянуть в твою сторону!"
В этот момент Мария поняла: она выбрала путь противостояния. Она предпочла эту боль, этот гнев, это безумие — лишь бы не быть его женой, его рабыней, привязанной к нему одному. Пусть он сожрёт её ненавистью, пусть он будет мучиться — но она не отдаст ему свою душу, не сломится окончательно.