- Вернуть нужно завтра утром, мистер Скотт, - сурово погрозила семикурснику пальцем мадам Пинс. – Столь темные книги непозволительно выносить из библиотеки, но раз профессор за вас поручился, то я сделаю это исключение.
Было видно, что ей это не по душе, но оспаривать решение преподавателя она не стала. Скотт что-то ответил и вышел. А Оливер как загипнотизированный всё пялился в то место, где только что была книга. И до сих пор слышал ее шепот. Она звала его. Она хотела, чтобы он ее открыл. И Оливер не мог сопротивляться. Это влечение было сильнее него. Словно жажда. Потому что в ней было нечто важное. Ответы. Он чувствовал это.
Отбросив тетрадку, он соскочил с места, уронил стул и под грозный крик мадам Пинс вылетел из библиотеки. Голос, чужой, холодный, полный яда, вёл его за собой.
- Подожди!
Семикурсник, оказавшийся когтевранцем (ну, разумеется), замер.
- Чего? – нисколько не вежливо спросил он. Оливеру было плевать.
- Эта книга. Что это? – выдохнул он. Сейчас, оказавшись так близко, желание схватить ее, открыть, стало почти непреодолимым. И голос книги сводил его с ума. Подталкивал к грани. Ещё чуть-чуть, и Оливер готов был вцепиться в незнакомца и вырвать книгу из его рук.
- Темный альманах, - ответил когтевранец невозмутимо. – Очень старый. Каждая страница и обложка сделаны из человеческой кожи.
Оливера едва не передернуло. Что за мерзость? Зачем держать такое в школе? А если уж очень надо, то хоть бы переиздали на нормальной бумаге, а это закопали где-нибудь в лесу.
Но даже эти слова, подсказанные здравомыслием, тонули в страстном желании прикоснуться к книге.
- Я могу посмотреть?
И голос книги звучал уже не только снаружи, но будто бился внутри, впитавшись в саму кровь. Отдаваясь с каждым ударом сердца. Проникая душу и разжигая в ней нечто новое.
Теперь во взгляде когтевранца явно проклюнулось недружелюбие.
- Нет, - резко ответил он и сильнее вцепился в книгу. Оливер услышал, как она зарычала, будто желала вцепиться несуществующими зубами семикурснику в горло. Разорвать. Растерзать. Убить. Стоп, она что, сказала это вслух, а он лишь уловил ее злые слова?
- Послушай, это важно, - настаивал Оливер. И чужое сердце – сердце книги – билось в унисон с его собственным. – Я верну ее, только взгляну. И всё.
Весь вид когтевранца излучал недоверие.
- Ага, как же. Вам, слизеринцам, нельзя давать темные книги, а то вы опять решите устроить войну, - процедил он ядовито, очевидно, надеясь обидеть своими словами.
Книга зашипела, и ее злость внезапно передалась Оливеру, взывая к его внутренней тьме. Стены обрушились.
- Отдай мне книгу сейчас же, - произнес Сноу таким ледяным тоном, что удивительно, как это в воздухе не пошел снег. И сделал шаг вперед, нависая над когтевранцем. – Или я покажу тебе, что такое настоящие темные искусства. И остаток дней ты проведешь, воображая себя чайником, и никто не докажет, что это был я, потому что, ой, взгляни, в этом коридоре только ты и я. И палочки с собой, чтобы помешать мне, у тебя нет, не так ли?
Семикурсник вздрогнул. Глаза его расширились. Медленно и лениво Оливер вытащил свою палочку и направил парню в грудь. Он ощущал, как вспыхивает в воздухе чужой страх, как колотится сердце когтевранца, как замирает его дыхание. И Оливеру было плевать. Внезапное чувство силы и свободы окрыляло его.
- Так что ты решил? – приподнял он брови. И излучаемое им спокойствие слишком сильно отдавало угрозой. Палочка накалилась и с шипением прожгла дырку на одежде когтевранца, задела его кожу, и он тихо вскрикнул.
- Ладно, ладно, забирай!
С тихим стуком книга упала на пол. Оливер даже не посмотрел. Он не отводил взгляда от когтевранца, и по телу его разливался обжигающий отравляющий всё живое яд. Такой естественный, придающий уверенность в своих силах. Семикурсник с досадой плюнул на пол и пошел прочь. Удалившись на приличное расстояние, он оглянулся и выкрикнул:
- Не думай, что тебе сойдет это с рук, ясно?! Когда у меня будет с собой палочка, ты еще пожалеешь!
Оливер лишь холодно улыбнулся, не чувствуя ни капли страха. Да и сожаления тоже. И когда когтевранец скрылся, он убрал палочку и наклонился, чтобы подобрать книгу.
Тьма в нем ликовала.
И злобное бормотанье вдруг обрело смысл, очертив каждое слово ясностью звуков.
«Возьми меня в руки.
Открой.
Оливер.
Сделай это. Разве ты не чувствуешь? Мы связаны. Всегда были и будем.
Я – твоя тьма. А ты моя.
Открой меня. И получишь свои ответы. О том, кто ты. И кто я. Ну же, Оливер. Ты хочешь этого.
Так сделай».
И Оливеру вдруг стало не по себе. Не от ледяного шипения, которое мог слышать лишь он. Не от того, что книга эта была сделана из человеческой кожи. И даже не от того, что она знала его имя и обращалась именно к нему. Но ощущение тьмы, что она излучала, такое мощное, душащее, шло от нее, что он почти задыхался. И внутри него что-то колыхалось в ответ. Будто подобное притягивалось к подобному. И вот это-то его и пугало. До чертиков. То, что отвечало книге внутри него самого.
«Не бери. Не бери. Не бери, - стучало сердце. Желая его остановить. Спасти. – Возьмешь – и пути назад не будет. Твоей жизни не будет».
«Но её и так нет», - возразил Оливер. Он подумал о Розе, сбежавшей от него к Джексону и так и не вернувшейся. О Джеймсе, нашедшем для себя Мию и так легко забывшем о нем. О дедушке, вравшем ему всю жизнь. О мёртвом Стивене и его глазах. О том, как ужасно он только что вел себя с незнакомым когтевранцем, выпустив из-за стен свою тьму.
И прикоснулся к книге обеими руками.
И словно разряд тока вдруг ударил его, от кончиков пальцев до самого сердца. Всего стало слишком много – звуки, запахи, образы, голоса. И больно. Как же больно. Что разрывалась голова. Готовая расколоться, лопнуть от миллионов всего, что вдруг оказалось в ней. И все тело будто грызли на части, резали, кромсали. Убивали всеми способами одновременно. Сдавливая легкие и горло. Впиваясь в живот и глаза. В сердце. Нестерпимо. Вкус крови. И боли. Внутри всё плавилось от огня. Кто-то кричал. Или это был его крик?
А потом вдруг не осталось ничего.
***
Джеймс показывал Мие, что значит играть в снежки. Ему было так хорошо и весело, как не было давно. Он хотел позвать с ними Оливера, но Мия попросила не делать этого. Ей нравилось, когда они оставались вдвоем. И Джеймс не возражал. Ему это тоже нравилось. Рядом с Мией он почти не думал о том, что немного, совсем чуть-чуть (или слегка больше, чем чуть-чуть), скучает по своему другу. Но он не говорил этого вслух. И просто наслаждался часами наедине с Мией. Ее поцелуями, такими же неуверенными, как его собственные. Они оба учились, что значит быть влюбленными.
Вопрос Розы за обедом о символах напомнил Джеймсу о том разговоре, что состоялся у него с Оливером недавно. Он правда хотел, по-настоящему, помочь другу с поисками, но тот так ловко спровадил его, что Джеймсу даже показалось, что это потому, что он уже достал слизеринца своим присутствием. Поэтому и не стал спорить и доказывать, что хочет остаться, а просто ушел. К тому же, Мия не любила сидеть за книгами, а Оливер ясно дал понять, что не хочет, чтобы из-за него Джеймс терял время с ней.
Наигравшись в снежки, промокшие и замерзшие, они вернулись в гостиную и отправились переодеваться. Громко топая, чтобы оставить на лестнице остатки еще не слетевшего с ботинок и штанов снега, Джеймс поднялся к себе. В комнате горел свет, и звучали тихие голоса. Распахнув дверь, Поттер увидел Дила и Розу. Они сидели на кровати Джексона в обнимку, подложив под спину подушку, и негромко разговаривали.
- Привет, голубки, - помахал им рукой Джеймс, ничуть не смутившись, и прошагал к шкафу с сухой одеждой. Роза свернула глазами в его сторону, но Поттера это давно не трогало. Он снова посмотрел на друзей и спросил:
- Как ты, Дил? Лучше?
Тот слабо улыбнулся и кивнул. Щеки его были немного розовыми от смущения, но ведь это привычная реакция на бесцеремонное появление Джеймса во время его романтических моментов с Уизли.