— Нехорошо ходить одному в лес в темноте, — пожурил его часовой.
— Почему? — спросил Брюс. От плохого настроения не осталось и следа.
— Нехорошо, — уклончиво ответил солдат.
— Привидения? — попытался поддразнить его Брюс.
— Тетка мужа моей сестры однажды исчезла, отойдя от хижины на бросок копья. Ни следов, ни криков. Ничего. Я там был. Сомневаться не стоит, — сказал он с достоинством.
— Может быть, лев? — не отставал Брюс.
— Если вы так говорите, значит, так оно и есть. А я знаю то, что знаю. Нехорошо пренебрегать обычаями страны.
Внезапно проникнувшись такой заботой, Брюс положил ему руку на плечо и дружески сжал.
— Я не подумал. Больше не буду так делать.
Он вошел в лагерь. Часовой подтвердил то, о чем Керри смутно догадывался, но не проявлял интереса. Солдаты его любили. Он никогда не обращал внимания на тысячи мелких проявлений этого чувства, а сейчас получил такое удовольствие, которое вознаградило его за только что испытанное ощущение одиночества.
Он прошел мимо бойцов, сидящих у костра, к «форду», который стоял во главе колонны. Вглядевшись в стекло, он заметил на заднем сиденье Шермэйн, завернувшуюся в одеяло, и постучал в окно. Она села и опустила стекло.
— Что? — спросила она холодно.
— Спасибо за еду.
— Не за что. — Голос чуть потеплел.
— Шермэйн, я иногда говорю не то, что думаю. Ты появилась неожиданно, и я чуть тебя не застрелил.
— Это моя вина. Не стоило мне за тобой идти.
— Я грубиян, — продолжал Брюс.
— Да. — Шермэйн рассмеялась. — Ты был груб, но не без причины. Давай забудем. — Она положила руку ему на локоть. — Отдохни, ты ведь два дня не спал.
— Поедешь со мной завтра на «форде», чтобы я точно знал, что прощен?
— Конечно, — кивнула она.
— Спокойной ночи, Шермэйн.
— Спокойной ночи, Брюс.
«Нет, — сказал себе Брюс, расстилая одеяла у огня, — я не один. Я больше не одинок».
20
— А как же завтрак, босс?
— Поем в дороге. Выдай каждому по банке тушенки — мы и так потеряли много времени.
Над лесом розовело небо. Рассвело, можно было рассмотреть стрелки на часах: без двадцати пять.
— Поднимай бойцов, Раффи. Если проедем Мсапу затемно, потом двинемся ночью, будем дома к завтрашнему утру.
— Вот теперь вы дело говорите, босс.
Нахлобучив каску, Раффи ушел будить солдат, спящих на дороге под грузовиками.
Шермэйн тоже спала. Брюс просунул голову в окно «форда» и стал рассматривать ее лицо. Прядь волос, упавшая на губы, подрагивала от дыхания, задевая нос, отчего тот подергивался, как у кролика.
Брюса охватила непреодолимая нежность к девушке. Одним пальцем он убрал прядь с ее лица и улыбнулся.
«Если у тебя такое даже до завтрака, то все серьезно», — подумал он.
«А знаешь что, — тут же возразил он себе. — Мне нравится это ощущение».
— Эй, вставай, лежебока! — Он потянул ее за мочку уха. — Пора.
Колонна тронулась в путь только в половине шестого — почти час ушел на то, чтобы выбить остатки сна из шестидесяти человек и погрузить их в машины. Сегодня утром задержка уже не казалась Брюсу невыносимой. Он умудрился поспать четыре часа, хотя этого, конечно, недостаточно, чтобы восполнить двухдневное бодрствование.
Забыв про усталость, он чувствовал легкость и какое-то возбужденное, ярмарочное веселье. «Спешка ни к чему, дорога на Элизабетвиль свободна. К завтрашнему утру будем дома!»
— К мосту доберемся через час. — Он искоса взглянул на Шермэйн.
— Ты оставил там патруль?
— Десять человек, — ответил Брюс. — Подберем их, и следующая остановка — авеню дю Касаи, гостиница «Гранд-отель Леопольд II», номер 201. — Он улыбнулся. — И ванна — такая глубокая, что перельется через край, и такая горячая, что залезать в нее придется минут пять. Чистая одежда. Толстый бифштекс с французским салатом и бутылкой «Либфраумильх».
— На завтрак? — запротестовала Шермэйн.
— На завтрак, — весело ответил Брюс. Он помолчал, наслаждаясь мыслью. Дорога убегала вдаль, полосатая, как тигр, — на нее падали тени деревьев, освещенных низким солнцем. Сквозь пробитое лобовое стекло дул прохладный свежий ветер. Брюсу было хорошо. Груз ответственности больше не давил, рядом с ним сидела очаровательная девушка, начиналось прекрасное утро, а ужас последних нескольких дней почти забылся. Все было так, словно они ехали на пикник.
— О чем ты думаешь? — спросил он отчего-то притихшую Шермэйн.