Аккуратно, Мира потянула его за рукав, сбавляя шаг, Шуя проследил за её взглядом и удивленно замер. Позади них, на каждом камне сидело, по меньшей мере, две ящерки. Зеленые, коричные, желтые, выглядывали они из своих укрытий, наблюдая за чужаками умными глазами. Не может так животное смотреть, уж Шуя знал, не раз видел, как делал это Кам.
Кто бы за ними не наблюдал, он уже знает об их присутствии.
Лисенок агрессивно зашипел на ящериц, его пришлось взять на руки.
Они дошли до края пещеры, где узкий коридор выходит к круглому каменному залу, и спрятались за выходящими самоцветами. И страх, и интерес, боролся в душе, когда он увидел, как его гордый наставник, приклонив колени, стоит напротив трона, ни живой, ни мертвый.
Почти бросился к нему Шуя, но, на удивление, твердая рука Мирославы остановила его. Девушка закачала головой.
— Освободи меня, — просил Кам устало. Шуе не надо видеть лицо наставника, чтобы представить его выражение. Никогда прежде не показывал Шаман столько чувств.
Та, что сидит на троне, распрямила плечи, уложив тяжелую косу. Вид её выдавал скуку: не первый раз она видит его в своих владениях, и кто знает — последний ли?
— Отчего же мне снимать проклятье? — поинтересовалась женщина. — Долг платежом красен.
Зеленые глаза-изумруды блеснули во тьме. Страшная красота владеет этим местом.
— Как мне отдать долг, если не помню я, что задолжал? Сними с меня проклятье, Малахитница, недолго мне осталось. Как вспомню — все верну!
Женщина встала, чуть резко, но, не показывая, как слова Шамана задели её. Давно никто не называл её так, прошли века, как люди забыли это имя. Дышит глубоко, хозяйка Медной горы, а позади тускло сверкают самоцветы.
— Триста лет ты ходишь ко мне, Кам. Триста лет забыть дорогу не можешь…
— Только это я и помню, — прервал её мужчина, кривя губы.
— К нашему общему сожалению. Ты знаешь, как снять проклятье, этого более, чем достаточно.
Шаман поднялся, хватит с него унижений. Последний раз пришел он к ней с мольбой. Если дано ему умереть без имени, то так тому и быть. Чувства приходится держать в себе, не должна она видеть его боль.
— Каким мощным было моё обещания, раз я наслал на себя твоё проклятье?
Черные брови сдвинулись в обиде. Зелёное платье при движении переливалось синевой. За секунду оказалась хозяйка горы возле хранителя южной земли, смотря ему прямо в глаза.
— Твое предательство стоило жизни человеческой, если для тебя это что-то еще значит, Шаман.
Мысль эта заставляет опустить голову. Наверное, в детстве мать тоже ругала его за проказы, а он, понурив голову, разглядывал сапоги. Возможно, да только не помнит Кам ни матери, ни отца, не имени своего.
— От лап смерти и мне не спастись. Не могу я мертвого вернуть, — хрипло и едва слышно. Видно, как старик выбился из сил, ослаб и потерял надежду. Еще совсем и предательская память коснется самой глубины души, превратит его самого в пустую оболочку.
Женщина оскалилась.
— Так вслушайся в моё проклятье снова, Шаман. Забудешь ты имя своё, забудешь дом и край, покуда не вернешься с обещанным. Будешь блуждать по четырехземелью, истопчешь сто дорог, но пока не найдешь спасение меж семи рогов зверя.
Вслушивался Кам в каждое слово, да только ранят они так же больно, как тогда. Не сыскать ему волшебного зверя, не раскрыть секрет спасения. Семь рогов у него, а жизнь одна. И ищет его Кам на протяжении трех столетий, сбивая стопы в кровь. Зверь быстр и умен, передвигается совсем рядом, словно издевается над ним.
— Прощай, Хозяйка Медной горы. Да прибудет с тобой Солнце.
— Не наступи на моих стражниц, Кам, — вместо прощания сказала женщина. Шуя готов поклясться, что увидел у неё раздвоенный тонкий язык, но слишком торопился, чтобы разглядеть. Словно стрелы по ветру, просились они обратно, стараясь не затоптать маленьких ящериц. Те провожали их хитрыми темными глазками, расступаясь в живом коридоре.
Добрались до входа в пещеру они тогда, когда костер полностью потух, а вместо стылого дождя, сквозь утренний туман выходило солнце.
— Мы же всего на час отходили! — недоумевающе уставилась Мира на солнце. Шуя пожал плечами. Для них ночь прошла слишком быстро.
Кам вернулся несколькими минутами позднее, не обратив внимания, что не спят дети в столь ранний час, не увидел мокрых подошв. Разве это его сейчас волновало? Присев на пол, вытянул руку Кам, одним движением разжигая костер. Пламя, такое знакомое, обжигает голову пустыми воспоминаниями, чувствует он, что забыл что-то важное, а вот что, не может вспомнить.
— Горный камень у меня, — поведал Кам, доставая из кармана булыжник, размером с ладошку. Подкину в руках, он приметил, что три наконечника должно выйти, чтобы сразиться с Берендеем.