— Винишь меня в том, что я зарабатывал имя для будущего тебя и твоих детей? — слишком черство отреагировал тот.
— Ты не ради меня это делал, — отрицательно кивнула головой и вновь села на кровать, глотая последние остывшие слезы, — а ради себя.
— Себя? — удивленно вскинул брови.
Люси слабо хмыкнула и пронзительно встретилась взглядом с отцом.
— Мне было всего-навсего восемь лет, когда мама нас покинула, — тихо произнесла она и вздрогнула, — даже твои деньги и влияние не смогли ее спасти.
— Запущенная стадия лейкемии не поддается лечению, ты прекрасно это знаешь, — тот опустил голову и оперся локтями о колени.
— Тогда почему вы ее запустили? — обвиняюще произнесла.
— Мы пытались, но…
— Я видела, как ее шелковые волосы выпадали комьями, — сглотнув сухо перебила Люси, — помню, как тошнило желчью, как из носа постоянно текла кровь и ее постоянно бросало в жар, — глубоко вздохнула и сцепила кисти рук, — мне было восемь лет.
Липкой слизью прикоснувшись к сердцу, тишина блеском прошлась по зеркалам и скрылась в зрачках Джуда, который без эмоций слушал все, что она говорила.
— Тогда я нуждалась в отце, а не его жалком подобии, — прикусила губу и шикнула, — не в его имени и деньгах.
— Значит, твой ответ «нет»? — кивнул тот, потирая пальцами огрубевшую от старости кожу.
— За все время нашего разговора ты лишь один раз обратился ко мне по имени, — досадно прошептала Люси и указала в сторону двери, — уходи.
Джуд хмыкнул и слегка разочаровано цокнул, затем поднялся со стула и уже было направлялся к двери, как та открылась и в комнату зашла Леви. Заметив Джуда, она удивленно ойкнула и безмолвно взглянула на Люси. Во взгляде подруги плескался только холод — шероховатый и треснувший пополам в зрачках карего цвета.
— Джуд-сама? — растерянно поклонилась.
— Не дай ей натворить глупостей, — сухо бросил он и, прежде чем скрыться в коридоре, остановился и не поворачиваясь сказал: — И запомни, Люси, — назвал по имени, чуть ли не прошибая сознание твердостью голоса, — золотые клетки открываются только с разрешения хозяина.
Захлопнув за собой дверь, он устремился к дорогой иномарке, поджидавшей у входа в общежитие. Бросил ее, сломал крылья, словно домашней канарейке, и оставил тет-а-тет с прошлым, пропитанным запахом лекарств, виски и Библии, которую так любила читать по вечерам Лейла. Она верила в ангелов, помогла поверить в них и дочери.
Однако ее все равно забрали.
— О чем вы говорили? — осторожно спросила Леви, сев рядом с Люси.
— Он отказался от меня, — холодная усмешка и сцепленные в замок ледяные на ощупь ладони.
— Не говори так, — та успокаивающе погладила плечо.
Люси устало выдохнула и потерла опухшие глаза. Затем подняла взгляд и поняла, почему отец на протяжении почти всего разговора смотрел за окно. С погодой не под силу бороться даже разуму, мысли тонут в воронках из темных туч. Словно засасывают в себя, заставляя захлебнуться под тяжестью дождевых нитей и грузом серого покрывала, рваного и заштопанного в некоторых местах. Воздух давил на виски, с презрением швыряя чьи-то убеждения о стену холода.
— Леви, — дрожа сердцем, но твердым голосом произнесла она вдруг, — я тоже от него отказываюсь.
— Люси…
— Довольно с меня этих неоправданных надежд, — перебила резко и встала с кровати, подходя ближе к окну, — я двенадцать лет терпела, ждала, когда же он позовет меня, поинтересуется моими успехами, интересами, — обняла себя за плечи, продолжая почти шипеть на погоду, — когда он мне расскажет, насколько дорожил мамой и насколько дорожит мной, — закрыла глаза от ряби серой плоскости, — напрасно.
— Но ведь он приехал сам, — Леви пыталась защитить Джуда, хоть никогда и не была на его стороне.
— У него наверняка есть дела в Киото, — спокойным тоном произнесла Люси, — а по пути просто решил избавиться от одной из проблем.
— Он твой отец, Люси.
Дернув плечами, она вдруг обернулась к Леви и серьезно сказала:
— Мой отец умер двенадцать лет назад вместе с мамой, а этот фантом мне просто омерзителен, — ее голос стал похожим на тот, которого она боялась все эти годы, до дрожи по коже, — не-на-ви-жу.
Это был единственный грех, который заставлял ее сознание сжиматься под натиском воспоминаний и тянул ко дну.
***
В комнате было непривычно тихо: обе девушки молча сидели на своих кроватях и смотрели вперед: Леви — на Люси, а та опять устремила взгляд в окно.
Погода не желала меняться который день.
— Не поедешь? — тихо задала вопрос Леви.
Комкая одеяло в тонкой аристократичной ладони, Люси упрямо взглянула на подругу.
— Ты должна, — попыталась убедить, но голос дрожал.
— Я от него отказалась.
— Но он от тебя — нет.
Люси прикусила губу и закрыла глаза, выдыхая протухший временем воздух.
— Наследство — это всего лишь формальность, — фыркнула грубо.
— Дорогие памяти вещи формальностью не назовешь, — грустно заметила Леви и медленно перебралась на кровать подруги, — разве не так? Люси, ты должна поехать.
Та недовольно тряхнула головой и упала на подушку, не открывая глаз.
— Я поеду, — наконец, раздраженно выдала она, — но только ради мамы. Потому что она его любила.
***
В ушах звоном отдавались сожалеющие заученные реплики дорого одетых людей, которых она видела впервые в жизни. Политики, офицеры, бизнесмены, светская часть общества — все с хищными взглядами осматривали друг друга, стирая улыбку с лица из-за причины сборов.
Люси никогда не любила похороны.
А учитывая, что сейчас хоронила второго родителя, — ненависть вспыхнула новой волной.
Окутывала тело промозглой пеленой, щипая под ребрами, но сердце молчало. Потому что тишина слишком приятно охлаждала тело, готовое разрываться от боли. Люси с толикой высокомерия принимала соболезнования, в душе гния от давления напыщенных усмешек вокруг.
— Все будет хорошо, — чуть улыбнувшись одним уголком губ, тихо произнесла, — не переживай, мам.
Взгляд устремлен на фотографию родной сердцу матери, чья улыбка была теплее солнечных водопадов, смех — звонче колокола из церкви неподалеку семейного особняка и счастливее детского восторга.
«Я буду скучать, отец»..
Нет.
Нет.
Не будет.
Давно пообещала самой себе.
Давно поклялась.
Не будет.
— Я постараюсь не стать такой, как ты, — задержала дыхание и сухо промолвила, без сожаления глядя на фото Джуда, который даже здесь не улыбался.
Колкие воспоминания пробили сознание, но Люси сдержала желание рассмеяться от безысходности. Может быть, мешали окружающие «друзья» отца, а может быть, не в них причина вовсе, а в самой кромке души, которую та специально оставила замерзать посреди пространства безнадежности.