Тени тебя

Глаза Кэйди заблестели, губа снова дрогнула:

— Ты знал мою маму?

Он кивнул:

— Слышал, что она была особенной. И знаю, что она передала это тебе.

Я сжала руку дочери:

— Роан прав. У твоей мамы был самый яркий свет. Ярче, чем кто-либо мог себе представить. И думаю, ты будешь точно такой же.

Роан резко кивнул:

— И никому нельзя позволять украсть этот свет. Нельзя позволять его погасить. Как бы они ни старались. Потому что этот свет — волшебный.

Кэйди моргнула:

— Волшебный?

— Конечно. Он может исцелять боль и дарить людям чувство безопасности и любви. Излучай этот свет на как можно больше людей. Даже на этих злых девчонок. Тебе не обязательно с ними дружить, но ты должна продолжать сиять. Не дай им понять, что они на тебя повлияли.

Кэйди прикусила губу:

— Не знаю, получится ли у меня притворяться, когда они такие злые.

— Нужно заменить их слова в своей голове. Когда они говорят гадости, превращай их в лучший комплимент на свете, — сказал Роан.

Она сморщила носик:

— Например?

Роан посадил ее поудобнее на колени, чтобы она могла лучше видеть его лицо:

— Допустим, кто-то говорит мне: «Ты самый уродливый человек, которого я когда-либо видел».

Кэйди выпрямилась:

— Ты не уродливый. Ты красивый. Как настоящий принц.

Он тихо рассмеялся, и от этого звука по моей коже пробежала приятная дрожь:

— Вот именно так я бы и сказал себе, что они имели в виду. Просто заменяешь слова у себя в голове. А потом широко им улыбаешься и говоришь: «Огромное вам спасибо». Это сбивает их с толку.

Кэйди захихикала:

— Наверное. — Смех стих. — А тебе не обидно, когда люди говорят гадости?

— Иногда, если и без того день тяжелый. Но чаще всего я понимаю, что они ведь меня не знают. А мне важно только мнение моей семьи. Тех, кого я люблю.

Она выпрямилась на его коленях:

— Мы теперь тоже твоя семья. И мы тебя очень-очень любим, мистер Гриз.

Кэйди обняла Роана крепко-крепко. Его кадык дернулся, когда он сглотнул:

— И я тебя люблю, Маленькая Танцовщица.

Глаза у меня защипало, и нос тоже. Не плачь. Не плачь. Я повторяла это про себя снова и снова.

Кэйди отпустила Роана и спрыгнула с его колен:

— Мне надо переодеться из трико, а потом мы сможем съесть двойные шоколадные маффины с арахисовой пастой, мама?

Я проглотила ком в горле:

— Я оставила несколько специально для тебя.

— Ура! — Она, пританцовывая, выскочила из гостиной и убежала по коридору в свою комнату.

Улыбка тронула мои губы. Вот она, детская натура — мир рушится в одну минуту, а в следующую будто ничего и не случилось.

Я повернулась к Роану, чтобы поблагодарить его за все, что он сделал, и столкнулась со стеной ярости. Он сдерживал ее, пока успокаивал Кэйди, но теперь она рвалась наружу.

Он дышал тяжело, кулаки были сжаты:

— Я в двух секундах от того, чтобы поехать к дому этой малявки и показать ей, что такое настоящая злоба.

23

РОАН

Глаза Аспен расширились от шока, и она уставилась на меня с открытым ртом. А потом разразилась смехом. Я слышал, как она смеется, но не так. Этот смех был настоящим, безудержным и обволакивал меня, словно теплые объятия.

Слезы выступили у нее на глазах, пока она пыталась взять себя в руки:

— Давай попробуем обойтись без запугивания детей, ладно?

Я сжал губы, вспомнив, как Кэйди рыдала у меня на руках:

— Кому-то нужно преподать ей урок.

Лицо Аспен смягчилось:

— Я не спорю. Просто не уверена, что этот «кто-то» — ты.

Им я и буду, если та девчонка не оставит Кэйди в покое.

— Это давно продолжается? — спросил я.

Аспен теребила кисточку на одной из диванных подушек:

— Хизер никогда не была в восторге от Кэйди, но все стало хуже, когда они пошли на балет.

У меня на челюсти заиграл мускул:

— С родителями говорила?

— У нее только мать — Кэйтлин Бисли.

Я поморщился. Та еще штучка. Все время пыталась заарканить кого-нибудь из моих братьев. Когда каждый из них нашел пару, она переключилась на Лоусона, которому было абсолютно плевать.

— Пробовала поговорить с ней?

Аспен замолчала, ее пальцы запутались в бахроме.

— Аспен? — надавил я.

Она подняла взгляд:

— Я ей не особенно нравлюсь.

Я стиснул зубы:

— Что. Это. Значит?

— Ничего. Неважно.

Я поднял руку и убрал волосы с ее лица. Большой палец скользнул по пульсу — грубая подушечка на ощупь резко контрастировала с мягкой, как лепесток, кожей.