– Что вы за-завтра сделаете с Л-людерсом? – спросил Володя.
– Ты, – поправила Женя.
– То есть я? – не сообразил Володя.
– Мы с тобой на «ты». Забыл, сержант?
– П-прости. – Володя улыбнулся. – Что ты завтра сделаешь с Людерсом?
Володю приятно волновало, как эта красивая и опасная женщина смело сокращает расстояние между ними. Так штурмовик пикирует на цель.
– Завтра я допрошу Людерса и узнаю про подземелья.
– А если он будет мо-молчать?
– Не будет, – как-то зловеще пообещала Женя. – Выбор у него небогатый. Или говорит, или я под конвоем отправляю его в лагерь для военнопленных.
– Он же не солдат! – возразил Володя. – Он ополченец!
Женя поморщилась. Ох уж эти интеллигентики…
– Слушай, Нечаев, прекрати мерехлюндию, – с нажимом сказала Женя. – Людерс не ездовым при кухне ошивался. Он стрелял по нашим ребятам. А мы согласны простить его – но в обмен на сотрудничество. Мы даём ему шанс остаться дома, а не укатить в Сибирь. Мы добрые. Усвой это, боец.
Володя тяжело вздохнул. Мерехлюндия объяснялась просто: ему претило мерить новую, мирную жизнь старой меркой войны. И Женя, конечно, права.
– Завтра ты пойдёшь со мной, – добавила Женя. – Пусть Людерс увидит, что у нас есть свидетель его участия в боевых действиях.
– Умеешь ты у-управляться с людьми… – с уважением заметил Володя.
Женя была польщена. Славный мальчик этот Нечаев. С пониманием. Не то что Перебатов. Интересно, каков он в койке? Вроде не должен оплошать.
Они как раз дошли до ворот школы подводников.
– Зайдём ко мне, – предложила Женя. – У меня есть «беренфанг».
«Беренфангом» называлась прусская хвойная водка.
Володя кивнул. Женя и отталкивала, и притягивала его. Напористая сила Жени была порождена, разумеется, войной. А во что эта сила воплотится после войны? Володе хотелось увидеть, какой окажется новая, другая Женя. И он согласился уступить. Пусть будет, как скажет Женя. Ей ведь тоже что-то надо.
За дверью школы подводников на КПП Жене заулыбался дежурный:
– Шпиона поймали, Евгения Петровна?
– Разговорчики! – оборвала его Женя.
Она жила в бывшем кабинете какого-то начальника. Грузная мебель, портреты немецких адмиралов, большой кожаный диван. Женя включила свет, вытащила тумбу из-под царственного стола и выставила бутылку без этикетки, а на закуску – жестянку лендлизовских сардин. Володя пододвинул стул.
– Не робей, пехота, – грубовато сказала Женя.
Володя понял: грубостью она маскирует смущение. Или бесстыдство.
Хвойная водка мягко проскользнула в горло и согрела грудь.
– Давно на фронте? – Женя подцепила сардинку за хвост.
– С сентября со-сорок четвёртого.
Женя удивлённо приподняла брови. Этот сержант поначалу показался ей маменькиным сынком, не успевшим обмяться в окопах, а он прошёл через мясорубки Гумбинена, Инстербурга, Кёнигсберга и Пиллау… Значит, крепкий парень, если не затёрся до общей солдатской одинаковости.
Но продолжить знакомство им не удалось. Дверь без стука открылась, и на пороге появился Перебатов – в форме, с портупеей и без фуражки. Он едва не споткнулся, увидев гостя. Володя сделал движение встать.
– Сиди. – Перебатов махнул рукой, прошёл к дивану и опустился рядом с Женей. – Мы здесь без чинов… Что празднуешь, Женька?
– Да ничего. – Женя пожала плечами, демонстрируя безмятежность.
Ей стало любопытно – как поведут себя эти двое?
Перебатов побагровел шеей, не зная, что сказать, и потянулся к бутылке:
– Шнапс? – Он понюхал горлышко. – О, фрицевская можжевеловка!
Женя не предложила Перебатову налить. Володя тоже молчал. Рядом с Перебатовым ему стало тесно и неудобно.
– Ты кто? – наконец напрямую спросил Перебатов у Володи.
– Помогает мне искать доступ в катакомбы, – за Володю ответила Женя.
– В катакомбы, значит, доступ? – недобро повторил Перебатов. – Ну-ну.
Володя сразу почувствовал в майоре соперника со спесью. Володя не намеревался добиваться от Жени близости – как получится, так и получится, – но в мужском соперничестве его первопричина – женщина – быстро отходит на второй план. Важнее становится стремление к превосходству.
– На что вы на-намекаете, товарищ майор?
– Да, Коля, на что? – вызывающе улыбнулась Женя.
Перебатов еле унял себя. Глаза его угрюмо померкли.