— Через две недели от загара не останется и следа, Бетти. В Нью-Йорке зима.
— Я бы тоже с удовольствием поехала в Калифорнию, — сказала она. Зимой там, должно быть, великолепно. Но это так далеко от Европы!
Я огляделся. Мне почудилось, что в складках портьер затаился запах смерти. Он, правда, был не таким резким, как в крематории. Там все было иначе: кровь уже свернулась, и к сладковатому запаху, предшествующему тлению, примешивался острый и чуть едкий привкус оставшегося в легких газа. Здесь же господствовал теплый, затхлый, но вместе с тем сладковатый запах; избавиться от него можно было только на несколько минут, открыв окна и попрыскав лавандой, — потом он сразу возвращался. Этот запах был мне хорошо знаком. Смерть больше не подкарауливала за окном — она уже проникла в комнату, но еще выжидала, притаившись в углу.
— Сейчас так рано темнеет, — сказала Бетти. — От этого ночи кажутся бесконечными.
— Тогда не тушите свет на ночь, — сказал Равик. — Больной может не обращать внимания на время суток.
— Я так и делаю. Боюсь темноты. В Берлине я никогда не испытывала такого страха.
— Это было давно, Бетти. Многое меняется. Было время, когда я тоже боялся просыпаться в темноте, — сказал я.
Она уставилась на меня своими большими блестящими глазами.
— И до сих пор боитесь?
— Здесь, в Нью-Йорке — да. В Калифорнии меньше.
— Почему же? Что вы там делали? Наверное, по ночам вы были не один, а?
— Нет, один. Я просто забывал об этом страхе, Бетти.
— Так лучше всего, — сказал Равик.
Бетти погрозила мне костлявым пальцем и улыбнулась. От ее улыбки становилось жутко: лицо у нее словно свело предсмертной судорогой.
— Стоит только взглянуть на него, и сразу видно, что он счастлив! — воскликнула она и посмотрела на меня своими неподвижными, навыкате глазами.
— Кто может быть теперь счастлив, Бетти? — сказал я.
— Э-нет, теперь я знаю: счастливы все, кто здоров. Только пока ты здоров, этого не замечаешь. А потом, когда поправишься, опять все забудешь. Но по-настоящему это можно осознать лишь перед смертью.
Она выпрямилась. Под ночной сорочкой из искусственного шелка груди ее висели, как пустые мешки.
— Все прочее — вздор, — сказала она чуть хриплым голосом, тяжело дыша.
— Ах, оставьте, Бетти, — сказал я. — У вас так много прекрасных воспоминаний. Так много друзей. А скольким людям вы помогли!
На минуту Бетти призадумалась. Потом сделала мне знак подойти поближе. Я неохотно приблизился: мне стало нехорошо от запаха мятных таблеток, уже мешавшегося с запахом тления.
— Это не имеет значения, — прошептала она. — В какой-то момент все перестанет иметь значение. Уж поверьте мне, я знаю.
Из серой гостиной появилась одна из двойняшек.
— Сегодня Бетти — в прострации, — сказал Равик и поднялся. — Cafard. Это с каждым бывает. У меня иной раз это продолжается неделями. Я зайду потом еще раз. Сделаю ей укол.
— Cafard, — прошептала Бетти. — Cafard еще значит и лицемерие. Каждый раз, произнося это слово, кажется, будто мы во Франции. Даже вспоминать страшно! Оказывается, человеческому несчастью нет предела, не так ли, Равик?
— Да, Бетти. И счастью, пожалуй, тоже. Ведь здесь за вами не следит гестапо.
— Нет, следит.
Равик усмехнулся.
— Оно следит за всеми нами, но не слишком пристально и часто теряет нас из виду.
Он ушел. Одна из двойняшек Коллер разложила на одеяле у Бетти несколько фотографий.
— Оливаерплац, Бетти. Еще до нацистов!
Вдруг Бетти оживилась.
— Правда? Откуда они у тебя? Где мои очки? Надо же! И мой дом видно?
Девушка принесла ей очки.
— Моего дома здесь нет! — воскликнула Бетти. — Снимали с другой стороны. А вот дом доктора Шлезингера. Даже можно прочесть имя на табличке. Конечно, это было до нацистов. Иначе таблички уже не было бы.
Было самое время уйти.
— До свидания, Бетти, — сказал я. — Мне пора.
— Посидите еще.
— Я только сегодня приехал и даже не успел распаковать вещи.
— Как поживает моя сестра? — спросила двойняшка. — Она теперь одна осталась в Голливуде. Я-то сразу вернулась.
— Думаю, что у нее все в порядке, — ответил я.
— Она любит приврать, — заметила двойняшка. — Она уже раз сыграла со мной такую шутку. И мы здорово влипли. Нам тогда пришлось занимать денег у Фрислендера, чтобы вернуться.
— Почему бы вам не поработать секретаршей у Фрислендера, пока сестра не пришлет вам денег на проезд в оба конца?
— Так можно прождать всю жизнь. А мне хочется самой попытать счастья.