— Вы с ним поссорились? — спросил Равик.
— Да нет. Просто глупая перебранка, чтобы немного отвлечься. Не умею я сидеть у постели больного. Выхожу из терпения и злюсь. А потом сам себя казню, но ничего не могу с этим поделать.
— Большинство ведет себя так же. Чувствуешь себя виноватым в том, что ты здоров.
— Я чувствую себя виноватым в том, что другой болен.
Равик остановился на ступеньках.
— Неужели и вы немного тронулись?
— Разве этого кто-нибудь избежал?
Он улыбнулся.
— Это зависит от того, в какой степени вы подавляете ваши эмоции. Сдержанные люди подвергаются в этом смысле наибольшей опасности. Зато те, кто сразу начинает бушевать, почти неуязвимы.
— Приму к сведению, — пообещал я. — Что с Бетти?
— До операции трудно сказать.
— Вы уже сдали свои экзамены?
— Да.
— И будете делать операцию Бетти?
— Да.
— До свидания, Равик.
— Теперь меня зовут Фрезенбург. Это моя настоящая фамилия.
— А меня все еще зовут Росс. Это моя ненастоящая фамилия.
Равик засмеялся и быстро ушел.
— Почему ты все время озираешься? Можно подумать, что я спрятала здесь детский трупик, — сказала Наташа.
— Я всегда озираюсь. Старая привычка. Трудно отделаться от нее так скоро.
— Тебе часто приходилось скрываться?
Я взглянул на Наташу с удивлением. Какой дурацкий вопрос. Все равно, что тебя спросили бы: «Часто ли тебе приходилось дышать?» Но как ни странно, в груди у меня потеплело от радости, и я подумал: «Слава Богу, что она ничего не знает».
Наташа стояла у широкого окна в комнате с низким потолком. На свету ее фигура казалась совсем темной. Как хорошо, что ей не надо было ничего объяснять. Наконец-то я перестал чувствовать себя беженцем. Я обнял ее и поцеловал.
— От солнца у тебя совсем горячие плечи, — сказал я.
— Я переехала сюда вчера. Холодильник забит до отказа. Можно весь день не вылезать из дома. Сегодня ведь воскресенье, напоминаю тебе на всякий случай.
— Я и так помню. А выпивка в холодильнике тоже найдется?
— Там две бутылки водки. И еще две бутылки молока.
— Ты умеешь готовить?
— Как сказать. Умею поджарить бифштексы и открывать консервные банки. Кроме того, у нас полно фруктов и есть радиоприемник. Давай начнем жить как добропорядочные обыватели.
Наташа засмеялась. Я держал ее за руки и не смеялся. Ее слова ударяли в меня, словно мягкие стрелы; это были стрелы с резиновыми наконечниками, какими ребята стреляют из духовых ружей. Эти стрелы не причиняли боль, но я все же их чувствовал.
— Такая жизнь не для тебя. Правда? — спросила Наташа. — Очень уж мещанская.
— Наоборот, для меня это самое большое приключение, какое человек может пережить в наши дни, — возразил я, вдыхая аромат ее волос; они пахли кедром. — Нынче самая захватывающая жизнь — у простого бухгалтера, он живет так же, как во время оно жил король Артур. Я согласился бы месяцами слушать радио и пить пиво; мещанский уют я воспринял бы как накинутую на плечи пурпурную мантию.
— Ты когда-нибудь смотрел телевизор?
— Очень редко.
— Я так и думала. Тебе бы он скоро осточертел. А от твоей пурпурной мантии у тебя бы начали зудеть плечи.
— Сейчас меня это не трогает. Знаешь, мы сегодня впервые не шляемся по разным увеселительным заведениям и гостиницам.
Наташа кивнула.
— Я же тебе говорила. Но ты подозревал, что к этой квартире имеет отношение Фрезер.
— Я и сейчас подозреваю. Только мне все равно.
— Ты становишься умнее. Успокойся! У тебя нет оснований подозревать меня.
Я огляделся. Это была скромная квартирка на пятнадцатом этаже: гостиная, спальня и ванная. Для Фрезера квартира была недостаточно шикарной. Из окон гостиной и спальни открывался великолепный вид па Нью-Йорк от Пятьдесят седьмой улицы до самой Уолл-стрит… Небоскребы… дома пониже…
— Нравится тебе здесь? — спросила Наташа.
— Дай Бог такое всем жителям Нью-Йорка. Много света, простор, и город как на ладони. Ты права, сегодня для нас было бы безумием тронуться с места.
— Принеси воскресные газеты. Киоск рядом на углу. Тогда у нас будет все, что нам требуется. А я за это время попытаюсь сварить кофе.
Я направился к лифту.
На углу я купил воскресные выпуски «Нью-Йорк таймс» и «Геральд трибюн», в каждом из которых было несколько сотен страниц. И подумал, не было ли человечество во времена Гете счастливей, хотя в ту пору только богатые и образованные люди читали газеты? Я пришел к такому выводу: отсутствие того, что человеку известно, не может сделать его несчастным. Довольно-таки скромный итог размышлений.