— Я думал, ты уже прошел через это.
— По-видимому, нет.
— А когда наступает вторая стадия?
— Когда я решаю, что все кончено. По моей вине.
— Может, выпьешь хотя бы кружку пива? Садись в это плюшевое кресло и кончай психовать.
— Хорошо.
Я предался фантасмагорическим мечтаниям, а Меликов тем временем разносил по номерам бутылки минеральной воды, а потом и виски.
— Добрый вечер, — произнес чей-то голос за моей спиной.
Лахман! Первым моим побуждением было встать и быстро улизнуть.
— Только тебя мне не хватало, — сказал я.
Но Лахман с умоляющим видом снова усадил меня в кресло.
— Сегодня я не буду плакаться тебе в жилетку, — прошептал он. — Мои несчастья кончились. Я ликую!
— Подцепил ее все-таки? Жалкий гробокопатель!
— Кого?
Я поднял голову:
— Кого? Своими причитаниями ты надоел всей гостинице, лампы тряслись от твоего воя, а теперь у тебя хватает нахальства спрашивать «кого»?
— Это уже дело прошлое, — сказал Лахман, — я быстро забываю.
Я взглянул на него с интересом.
— Вот как? Ты быстро забиваешь? И потому хныкал месяцами?
— Конечно. Быстро забываешь только после того, как полностью очистишься!
— От чего? От нечистот?
— Дело не в словах. Я ничего не добился. Меня обманывали — мексиканец и эта донья из Пуэрто-Рико.
— Никто тебя не обманывал. Просто ты не добился того, чего хотел. Большая разница.
— Сейчас уже десять вечера, а в такую поздноту я не воспринимаю нюансов.
— Ты что-то очень развеселился, — сказал я не без зависти. — У тебя, видимо, в самом деле все быстро проходит.
— Я нашел перл, — прошептал Лахман. — Пока еще не хочу ничего говорить. Но это — перл. И без мексиканца.
Меликов жестом подозвал меня к своей конторке.
— К телефону, Роберт.
— Кто?
— Наташа.
Я взял трубку.
— Где ты обретаешься? — спросила Наташа.
— На приеме у Силверса.
— Ерунда! Пьешь водку с Меликовым.
— Распростерся ниц перед плюшевым креслом, молюсь па тебя и проклинаю свою судьбу. Я совершенно уничтожен.
Наташа рассмеялась.
— Возвращайся, Роберт.
— Вооруженный?
— Безоружный, дурень. Ты не должен оставлять меня одну. Вот и все.
Я вышел на улицу. Она поблескивала при свете ночных фонарей — войны и тайфуны были от нее за тридевять земель; затаив дыхание, она прислушивалась к тихому ветру и к собственным мечтам. Улица эта никогда не казалась мне красивой, но сейчас вдруг я почувствовал ее прелесть.
— Сегодня ночью я остаюсь здесь, — сказал я Наташе. — Не пойду в гостиницу. Хочу спать и проснуться с тобой рядом. А потом я притащу от братьев Штерн хлеб, молоко и яйца. В первый раз мы проснемся с тобой вместе. По-моему, у всех наших недоразумений одна причина: мы с тобой слишком мало бываем вдвоем. И каждый раз нам приходится снова привыкать друг к другу.
Наташа потянулась.
— Я всегда думала, что жизнь ужасно длинная и поэтому не стоит быть все время вместе. Соскучишься. Я невольно рассмеялся.
— В этом что-то есть, — сказал я. — Но мне пока еще не приходилось испытывать такое. Сама судьба постоянно заботилась, чтобы я не соскучился… У меня такое чувство, продолжал я, — будто мы летим на воздушном шаре. Не на самолете, а на тихом шаре, на воздушном шаре братьев Монгольфье в самом начале девятнадцатого века. Мы поднялись на такую высоту, где уже ничего не слышно, но все еще видно: улицы, игрушечные автомобили и гирлянды городских огней. Да благословит Бог незнакомого благодетеля, который поставил сюда эту широкую кровать и повесил на стене напротив зеркало; когда ты проходишь по комнате, вас становится двое — две одинаковые женщины, из которых одна — немая.
— С немой куда проще. Правда?
— Нет.
Наташа резко повернулась.
— Правильный ответ.
— Ты очень красивая, — сказал я. — Обычно я сначала смотрю, какие у женщины ноги, потом какой у нее зад и уж под конец разглядываю ее лицо. С тобой все получилось наоборот. Вначале я разглядел твое лицо, потом ноги и, только влюбившись, обратил внимание на зад. Ты — стройная и сзади могла бы быть плоской, как эти изголодавшиеся, костлявые манекенщицы. Меня это очень тревожило.
— А когда ты заметил, что все в порядке?
— Своевременно. Существует весьма простые способы, чтобы это определить. Но самое странное, что интерес к этому у меня не проходил очень долго.
— Рассказывай дальше!
Она лениво свернулась клубочком на одеяле, мурлыча, словно огромная кошка. Маленькой кисточкой она покрывала лаком ногти на ногах.